— Расслабься, пикап его.
— Окей, — говорит Бринн. — Где наша не пропадала.
Вылезаем из машины, на подходе к крыльцу перешагиваем через груду кирпичей — судя по всему, они тут давно и надолго. Моя «напарница» жмет на пожелтевшую кнопку, раздается звонок. Подождав с минуту, звонит опять. На этот раз внутри явственно слышится лязг. Дверь по-прежнему закрыта.
— Мистер Соломон! — Приложив руку ко лбу, Бринн вглядывается в пыльное окно рядом с дверью. — Это Бринн Галлахер из Сент-Амброуза. Вы дома?
— Если да, то не желает с тобой разговаривать, — говорю. — Пошли.
— Подожди, — останавливает она. — Внутри точно кто-то есть. Может, сзади обойдем?
Не дожидаясь ответа, она сбегает по ступенькам и сворачивает за угол. После секунды сомнения следую за ней.
На заднем дворе мистера Соломона дела обстоят еще хуже, чем перед домом. Там и сям валяется штук шесть заржавевших тачек и высятся башни пустых цветочных кадок, которые, кажется, вот-вот рухнут. Раньше сад был открыт со всех сторон, теперь он обнесен невысоким деревянным забором.
Бринн сосредоточенно возится с задвижкой на воротах. Я ускоряю шаг.
— Ты что делаешь?
— Тут иначе не войдешь, — отвечает она, не поднимая головы. — Не пойму, как ее открыть.
Я и забыл, что Бринн напрочь лишена пространственного мышления.
— Надо потянуть и отвести влево, — говорю я, щелкнув задвижкой. — Только не думаю…
Со стороны дома доносится резкий звук. Бринн до боли вцепляется мне в руку и замирает. Широко распахнутые глаза обращены к дому. Поворачиваю голову и смотрю — прямо в дуло ружья.
— Чтоб я… — выдыхаю.
Сердце подпрыгивает, во рту мгновенно пересыхает. Ружье я видел разве что в музее, за стеклом. А это даже на расстоянии двадцати футов выглядит огромным и смертоносным. В голове одновременно проносится тысяча мыслей: «Жаль Регину и Эла. Я уже два года не видел мать. Уехать из Стерджиса не суждено. Я так и не исправил ни одну из своих ошибок и не извинился перед…»
— Бринн, — слышу собственный хриплый голос. — Прости меня.
— За что? — шепчет она, сильнее сжимая мою руку. — Ты знал, что нас тут ждет?
— Нет, просто…
Понятия не имею, как закончить предложение. В наступившей тишине слышно только наше дыхание. Постепенно я начинаю различать стоящую с ружьем фигуру. Низенький седой старик кажется слишком щуплым в своей фланелевой рубашке в клетку. Лицо наполовину скрыто прицелом, но легко узнаваемо. Вместе с узнаванием приходит в норму и пульс.
Вот уж не ожидал, что мистер Соломон способен направить на кого-то ружье! Во всяком случае, курок-то он точно не спустит.
— Мистер Си! Это я, Три… Ноа Тэлбот. Вы просили меня зайти, помните?
— Проклятые воры, — каркает старик. — Думаете тут чем-то поживиться?
— Нет-нет. — Внезапно понимаю, что держу свободную от Бринн руку поднятой, как конторский служащий при ограблении банка. — Мы хотели с вами поговорить.
— Воры паршивые, — продолжает бормотать он. Тут до него, видимо, доходят мои слова, дуло ружья чуть опускается. — Погоди. Ноа? — Он близоруко щурится. — Это ты?
— Да, да! — радостно киваю. — Может, уберете ружье?
Он пропускает мою просьбу мимо ушей и дергает подбородком:
— А это кто?
— Бринн Галлахер, — отвечает она. — Я раньше училась в Сент-Амброузе, помните?
— Нет, — огрызается он. Ружье тем не менее направляет вниз. Мы шумно выдыхаем. — Вы зачем ломитесь в мой сад?
— Действительно, Бринн, зачем? — еле слышно говорю я и ловлю на себе ее свирепый взгляд.
— Мистер Соломон, мы к вам за советом. В школе хотят создать мемориальный сад в честь мистера Ларкина. Нам с Триппом, то есть с Ноа, поручено выбрать растения, но мы в садоводстве ничего не смыслим. — Она украдкой косится на остатки былого цветочного великолепия. — Вот и пришли посоветоваться, что лучше посадить…
Мистер Соломон сверлит Бринн глазами, на его лице не дрогнул ни единый мускул. Не знаю, как она представляла себе эту встречу; вряд ли думала, что будет перекрикиваться через забор с вооруженным стариком.
— Ну что, поможете? — с робкой надеждой добавляет она.
— Я занят, — зло бросает мистер Соломон.
— О, конечно, простите, — извиняется Бринн. — Нам… мне следовало позвонить. Вообще-то, я звонила, ну да ладно. Можно мы придем в другой раз?
— Да ради бога. — Голос мистера Си наконец смягчается. — Всегда раз детям из школы. Только никаких садоводческих советов от меня не дождетесь.
— Нет? А почему? — Бринн озадаченно водит глазами по заброшенной пустоши за домом. — Вы больше садом не занимаетесь?
— Занимаюсь, — отвечает мистер Соломон, — с огромным удовольствием.
Бринн переводит взгляд на меня. Я пожимаю плечами и одними губами говорю: «Он не в себе».
Тут она замечает, что держит меня за руку, и ее отбрасывает, как ошпаренную. Жалею, что сам не выдернул ладонь раньше.
— Я, наверное, плохо объяснила, — предпринимает она новую попытку. — Мы собираемся создать мемориальный сад мистера Ларкина, хотим отметить…
— Я знаю, что такое мемориальный сад, — перебивает старик. — И помогать вам не стану. — Он сует ружье под мышку и разворачивается к дому. — Счастливо, Ноа, — бросает он через плечо. — Увидимся в «Луче света».
— Что за фигня? — бормочет Бринн, потом кричит вслед старику: — Почему не станете?
Мистер Соломон уже у дверей — не удивлюсь, если он притворится, что не расслышал. Неожиданно он замирает и, держась рукой за перила, оборачивается к нам.
— Потому что мерзавец получил по заслугам, — отчетливо произносит старик, заходит в дом и с силой хлопает дверью.
Глава 15Бринн
— Что он сказал? — переспрашивает Надя.
Субботний вечер. Мы с ней, Мэйсоном и Элли режемся в пинг-понг в подвале нашего дома. У сестры перерыв в упражнениях на флейте, остальные валяют дурака, чтобы убить время. Не знаю, в котором часу прилично завалиться к Шарлотте — она не потрудилась мне сообщить, — но уж точно не в восемь.
— «Мерзавец получил по заслугам», — повторяю я.
Элли отправляет мячик Наде, которая застыла с открытым ртом, так что отбивать приходится мне. Я промахиваюсь, мячик летит в угол. У стены сидит дядя Ник, роется в коллекции пластинок родителей, потому как тоже собрался на вечеринку, тема которой — виниловые восьмидесятые. Дядя дотягивается до мячика и кидает его мне.
— Ты уверена, что речь шла об Уилле? — спрашивает Ник.
— А о ком же еще?
Я перекидываю мячик Мэйсону — сейчас его подачи. Тот не двигается с места.
— Может, старик что-то напутал?
— Кто знает? Поначалу он даже Триппа не узнал. Потом вспомнил и казался вполне адекватным. До последней фразы.
— Кошмар, — говорит Надя. — Бедный мистер Ларкин. Сначала портрет, теперь вот это. Не неделя, а сплошное надругательство над его памятью.
Элли задумчиво стучит ракеткой по ладони:
— Ребят, а что, если вы не так хорошо знали мистера Ларкина? Вдруг он не был таким уж идеальным?
Буравлю сестру глазами. Элли и дядя Ник — единственные из присутствующих в курсе моей стажировки, а о том, что Рамон д’Артуро назвал Ларкина «неизвестно кем», кроме Элли вообще никому не ведомо. Ей не следует намекать на факты, которыми я не готова делиться.
— Я его знала достаточно, — говорю. — В Сент-Амброузе его любили абсолютно все. Включая мистера Соломона.
Дядя Ник откидывается на стуле с альбомом Blondie в руках.
— Я бы не возводил Уилла на пьедестал, Бринн. Ничто человеческое было ему не чуждо, и он мог сорваться, как любой из нас.
— Сорваться? — переспрашиваю. — Что ты хочешь этим сказать?
— Сама знаешь.
Дядя Ник продолжает перебирать пластинки и наконец выуживает из стопки альбом Simple Minds, испускает победный клич и поет: «Don’t, don’t, don’t, don’t, don’t you forget about me»[3].
— Нерд, — фыркает Элли.
Я откашливаюсь:
— Нет, не знаю. — Дядя Ник недоумевающе хлопает глазами — он явно забыл, о чем шла речь. Приходится повторить: — Что ты имел в виду, когда сказал: мистер Ларкин мог сорваться?
— Ну, выйти из себя, — поясняет дядя. — Накинуться… не на детей, конечно, — добавляет он, видя, как я поднимаю брови. — На родителей. Я, когда оставался помогать на продленке, пару раз слышал, как дело доходило до крика.
— До крика? — не понимает Надя. — На кого?
— Понятия не имею, — пожимает плечами Ник. — Я старался особо не вникать. Хотя не раз видел, как из его кабинета вылетала разъяренная Лаура Дельгадо.
— Мама Шейна? — Я не так хорошо знаю миссис Дельгадо, но при мне она всегда невозмутима и сдержанна. — Разве она способна на крик?
— Да не она, — уточняет дядя Ник. — Кричал-то он, а она уходила в ярости. Уилл был способен довести кого угодно. Может, вся эта журналистская шумиха разбередила чьи-то старые раны. — Тут он спохватывается, что словами «журналистская шумиха» мог нечаянно выдать информацию, которую, кроме меня, знают только он и Элли, и поспешно добавляет: — А может, у мистера Соломона день не задался. Говорят же: старость не радость.
Дядя встает с хрустом и морщится. Сестра хихикает.
— Радикулит замучил, деда Ник? — спрашивает она.
— Тебе не пора? Моцарт заждался, — парирует он. — Ладно, я пошел. А вы?
Смотрю на настенные часы. От силы восемь тридцать.
— По-моему, слишком рано.
— Уже решили, кто за рулем? — спрашивает дядя загробным голосом, который, как ему кажется, похож на отцовский.
Надя берет у Мэйсона мячик и начинает подбивать его ракеткой.
— Я за рулем! Как всегда.
У Мэйсона такой вид, будто ему не терпится поскорее отсюда свалить.
— Можно подумать, мы только и делаем, что по тусовкам разъезжаем, — ворчит он. — Эта — первая за год!
— Год только начался, сегодня восьмое января, — напоминает Надя.
— Я считал вместе с новогодними праздниками.
— Напрасно. Новый год — новый отсчет.