Элли гримасничает:
— Что пойдет. На том разговор закончился, потому что я побежала к тебе за сочувствием. А ты мне своим неуместным энтузиазмом всю малину портишь. — Она опирается на локоть и смотрит в мой ноутбук. — Что-нибудь интересное?
В который раз открываю фото восемнадцатилетней Лайлы Роббинс.
— По-твоему, она похожа на миссис Дельгадо? Хоть отдаленно?
Элли пристальнее вглядывается в экран.
— Кого-то она точно напоминает, — наконец выдает сестра. — Причем сразу многих. Такое лицо… Может, и миссис Дельгадо, только я давно ее не видела. Ты с Карли это обсуждала?
— Не-а, — говорю. — Она предложила встретиться на следующей неделе, но я сомневаюсь. Во-первых, я не должна знать о статье в «Профсоюзном лидере», понимаешь? Во-вторых, Трипп не готов объявить во всеуслышание, что деньги украл его отец, а значит, не готов и сознаться, что он появился на месте преступления последним, когда Шейн с Шарлоттой там уже были.
Я все рассказала Элли — с разрешения Триппа, конечно. Она и так много чего знала, и я ужасно боялась случайно проболтаться. Кроме того, я уговорила его попрактиковаться — мол, вот увидишь: еще один человек узнает правду — и мир не перевернется. Сестра, как обычно, схватывает все на лету. Да и две головы, как известно, лучше.
— Запутанная история, — изрекает Элли.
— Не то слово, — соглашаюсь и закрываю ноутбук.
— Если бы мы знали, кто черкал на портретах мистера Ларкина, это помогло бы? — спрашивает сестра, теребя косу.
— Еще как! Мисс Келсо, похоже, сдалась. Даже афиши больше не расклеивает.
— Гм, — многозначительно мычит Элли. Мне не нравится ее взгляд. Впрочем, спросить не успеваю — она вскакивает с кровати и подходит к шкафу. — У тебя есть что-нибудь в цветочек или в горошек? Хочу одеться Мадонной восьмидесятых на дискотеку.
— Нет.
Я опять тянусь к ноутбуку.
— А какие-нибудь массивные украшения?
— Бери, что найдешь, — бурчу я, вновь отыскивая школьный снимок Лайлы Роббинс. У меня вошло в привычку открывать и закрывать фотографию, надеясь на момент озарения, когда я с полной уверенностью увижу в ней мать Шейна. Увы, стопроцентной уверенности нет. Зато я не сомневаюсь, что лицо мне знакомо.
Просто никак не могу вспомнить откуда.
Глава 35Трипп
— Трипп?!
Окрик с кухни застает меня врасплох: я привык к тишине в доме, когда прихожу из школы.
— Поди-ка сюда и объясни мне, что это значит?
На дворе среда, и я понятия не имею, почему отец не спит и что его разозлило. Причем выяснять совсем не хочется.
— Ну, что стряслось?
Бросаю рюкзак на пол и прислоняюсь к дверному косяку. Тут же застываю на месте: отца практически не видно из-за батареи пустых бутылок на столе — тех самых, которые я опустошал на прошлой неделе и второпях прятал под раковину в полупьяной решимости вскоре заменить их на полные. Пиво в холодильнике я не трогал, надеясь, что так он ничего не заметит.
— Стряслось то, что я утром полез за средством для прочистки труб и обнаружил вот это все, — говорит он. — Не помню, чтобы сам это выпил.
— Ах, ну да…
Я растерянно чешу в затылке. Никакого объяснения в голову не приходит. Взгляд у отца такой, что хорошего не жди — он вот-вот взорвется.
— «Ну да»? — грозно повторяет отец. — Ты теперь в мой бар повадился? — Чем дольше я молчу, тем больше он свирепеет. — Что за дела, Трипп? Они были полные! Ты гостей назвал или все один… — Он замолкает, видимо, только теперь осознав масштаб проблемы. — Ты один все выпил? Провалялся неделю на диване не потому, что болел?
Чувствую, оттягивать разговор больше не получится.
— Я не болел, — признаюсь, опускаясь на стул напротив отца. — И выпил все в одиночку.
— Боже, Трипп. — Голос еще сердитый, но уже с ноткой беспокойства. — Что на тебя нашло?
— Возникли кое-какие проблемы.
Отец невесело усмехается, проводит рукой по подбородку.
— Проблемы, похоже, немалые. Я не догадывался… — Он берет одну из бутылок и смотрит на этикетку, как будто надеется прочитать ответ. — Поделишься?
С трудом сглатываю:
— Помнишь мистера Ларкина?
Папа хлопает глазами. Чего-чего, а такого захода он точно не ожидал.
— Конечно помню.
— В последнее время со всех сторон напоминают о его смерти: мемориальный проект в школе, два телешоу занялись расследованием…
— Да ты что, серьезно?
Суть не в том, ну да ладно.
— Серьезней некуда. Короче, я стал опять думать о тех событиях. И должен сказать тебе, пап… — Смотрю в его усталое, недоуменное лицо. Была не была. — Я знаю про деньги на школьную поездку.
Отец озадаченно наклоняет голову:
— Школьную поездку?.. — Внезапно до него доходит, только я не могу понять выражение папиного лица. — А-а, украденные деньги! — восклицает он.
— В общем, я их нашел. У нас под верстаком. — Нет сил на него смотреть, поэтому обращаюсь к потрескавшемуся линолеуму. — Хотел вернуть обратно в школу, только с перепугу сунул их в шкафчик Шарлотте, где их и обнаружил Гризли.
— Все ясно. — Голос папы пропитан сожалением. — Я не знал, кто их в школу отнес. Ты молчал, и я надеялся, что это… Бог с ним, глупо было надеяться. — Озадаченный его реакцией, я наконец поднимаю глаза, а он спрашивает: — Почему ты вдруг так расстроился, после стольких лет?
— Ну, из-за смерти мистера Соломона я…
— Ох, ну конечно! — Отец краснеет и впервые с начала нашего разговора выглядит виноватым. — Ты наткнулся на беднягу у него в доме, а я даже не подумал — оставил тебя переживать в одиночестве. — Голос дрожит. — Прости, Трипп. Я слишком расслабился, привык, что ты сам о себе заботишься. Господи, я бы на твоем месте тоже все спиртное в доме выпил.
Борюсь с желанием выложить ему главную причину, по которой я переживал, кем считал его целых четыре года. Я же понимаю — от такого признания он придет в себя не скоро. Поэтому задаю вопрос:
— Пап, зачем ты взял деньги? То есть тебе, конечно, приходилось нелегко, но неужели…
— Трипп, — прерывает отец. — Я их не брал.
Тупо таращусь в ответ:
— Ты же только что сам сказал…
Минуту. Он сказал: «Я не знал, кто их в школу отнес. Ты молчал, и я надеялся, что это… Бог с ним, глупо было надеяться».
Вот болван! Как же я раньше не догадался?
— Лиза-Мари? — спрашиваю.
Отец кивает:
— Она взяла их во время весеннего концерта в Сент-Амброузе. Я, понятное дело, был не в курсе. Твоя мать планировала на следующий день уехать, но почему-то задержалась. — На щеках отца играют мышцы. — Неделей позже я столкнулся с ней в супермаркете и ужасно разозлился, потому что она была тут, а с тобой не общалась. Я пошел к Валери, хотел им обеим все высказать, и увидел у Лизы-Мари в сумке конверт. Она даже не удосужилась его припрятать, хотя все родители знали о пропаже.
Я слушаю, выпучив глаза, отец продолжает:
— Короче, я принес деньги домой и думал, как их подкинуть обратно. Когда конверт исчез, а после обнаружился в школе, я решил, что Лиза-Мари раскаялась и пришла с повинной, но меня дома не оказалось, и она просто вернула деньги.
Видя выражение моего лица, папа грустно усмехается:
— Знаю, наивно. Я надеялся, ведь иначе получалось, что деньги нашел ты, а объяснений с тобой я страшился. Прости меня, Трипп. — Он шумно вздыхает. — За эти годы я многих разговоров с тобой избегал.
— Подожди… — Роюсь в памяти, пытаясь осмыслить услышанное. — Ведь кражей занимался мистер Ларкин, разве он…
Я не могу признаться папе, что подслушал их разговор, если не хочу, чтобы он узнал о моих подозрениях. Отец, к счастью, продолжает за меня:
— Ларкин знал, кто украл деньги. Кто-то из учеников видел Лизу-Мари и сказал своим родителям. Я пытался уговорить Уилла замять дело. Ради тебя. Мало того что в школе узнают, кто взял деньги. Я боялся за твою реакцию, когда ты поймешь, что мать все это время была рядом и даже не зашла повидаться. Уилл не желал уступать. Я тогда здорово на него разозлился, хотя задним числом понимаю, что он не мог поступить иначе. — Папа тяжело вздыхает. — Он умер, не успев ничего сказать, и я трусливо промолчал.
«Трусливо промолчал»! Это все, в чем виноват мой отец. Он не убийца, не вор, а просто тот, кто промолчал, боясь причинить мне боль, если я узнаю, как мало значу для матери! В списке причин, по которым моя жизнь — отстой, даже пункта такого нет, потому что неделю назад мать сама дала мне это понять. Удивило меня только ее признание в «Прицеле», что она была в Стерджисе, когда умер мистер Ларкин.
— Прости, — говорю, — что подозревал тебя.
— А что тебе оставалось делать? — сокрушается отец. — Я же ничем с тобой не делился. Видишь ли, Трипп, я все никак не мог придумать, как объяснить тебе поведение матери. Я сам ее не понимаю. И никогда не понимал, поэтому просто махнул рукой. Теперь мое малодушие нам обоим вышло боком. — Он стучит костяшкой пальца по пустой бутылке. — Ты неделю прогуливал школу, выпил все спиртное в доме, а я ничего не замечал. Тебе не за что извиняться. Я сам во всем виноват.
— На самом деле есть за что.
Еще одна возможность. На самом деле, папа, я подозревал тебя кое в чем похуже, чем кража денег, поэтому четыре года избегал нашего общения и мечтал вырваться из Стерджиса, чтобы уехать от тебя как можно дальше.
— Совершенно не за что, — говорит он с чувством; такого блеска в глазах я у него давно не видел. — Не вини себя, Трипп. Взрослый тут я, а ты — ребенок. По крайней мере, один из родителей должен позволить тебе побыть ребенком. Лучше поздно, чем никогда, правда?
Последний раз я ощущал себя ребенком в тот день в лесу. Не думаю, что детство можно так запросто вернуть. Тем не менее смотрю отцу в глаза, сглатываю подступивший к горлу комок и говорю:
— Правда.
— Вот и славно. — Отец встает и сгребает со стола пустые бутылки. — Давай я их сдам, и мы закажем на ужин что-нибудь китайское?
Он смотрит на меня с неуверенной, усталой улыбкой; я отвечаю ему тем же.