— Были одно-два дела, и угрозы после них были. Но не думаю, что это оно.
— А ты не думай, называй. Думать теперь я буду.
Пока записывал имена с адресами, успел прикинуть, что, если это кто-то мстит ей за прошлое, поймать злодея вряд ли удастся: уж больно изворотлив. Машину вскрыл на стоянке перед управлением так, что никто не заметил. Как такое возможно, там же народу всегда полно?
— Так я в дальний угол ее ставлю, товарищ майор. — Маша опустила глаза. — И если сигнализация не орала, значит, сигнал был заранее отсканирован.
Еще хуже. Кошкин сделал новую пометку в блокноте. Это уже уровень серьезный, не хулиган с улицы. Н-да.
— Маш, вот ты говоришь, обувь у тебя в машине. А если из дома пришлось бы выходить в туфлях на каблуках, в машину бы за ними побежала?
— Зачем? — Она слабо улыбнулась. — У меня много обуви, товарищ майор. Мама с детства приучила уделять этому внимание. К каждым туфлям — сумка, к каждой сумке — серьги. После ее смерти я мало что покупаю. Но и того, что есть, достаточно.
Этого Кошкин понять не мог. Нет, понимать понимал, но в свою жизнь вписать такое не мог. Когда они с женой сошлись, у нее была пара лодочек на парадный выход и туфли попроще для работы. А сумки? Да не помнит он ни одну из ее сумок. Одна, кажется, и была на все случаи жизни. И родителей состоятельных не было ни у него, ни у нее. Обычные люди, трудяги.
Наверное, ей очень хотелось менять блузочки, юбочки, туфельки, пока была молодой и здоровой. А теперь вот и нарядов полно, а сил их носить нет. Ей сейчас в иной день пару кварталов пройти тяжело. Тут уж не до шпилек.
— Маша, кем были твои родители? — зачем-то спросил Кошкин.
Знал ведь, что она давно сирота. Какая теперь разница, кто родители?
Обычный вопрос, вроде и не по делу, но она отреагировала как-то неправильно. Сжалась вся, обхватила себя руками. Взгляд поплыл. Понять это можно было так, что ей хочется что-то сказать, но она не может решиться.
Кошкин насторожился.
— Маша, я что-то не то спросил? Это не пустое любопытство, понимаешь? Вдруг ноги откуда-то оттуда, а?
— Нет, вряд ли, — ответила она наконец. — Родители были обычными людьми. Так мне казалось.
Кошкин посмотрел на часы. Он просил на разговор минут двадцать. Прошло пятнадцать, скоро ее уведут, а он так ничего и не узнал. Нет даже отправной точки, чтобы он мог начать действовать.
— Пока мы жили вместе, я считала, что они самые обычные. Не бедные, конечно, мы никогда не нуждались. У папы был какой-то бизнес. Я не вникала, у нас было не принято.
— Что именно?
— Задавать вопросы родителям. Например, откуда у них деньги. — Глянула на него исподлобья. — Этот вопрос я задала себе уже после их смерти, товарищ майор.
— Дальше.
— Денег оказалось очень много, — вздохнула она, как будто жаловалась. — Деньги на счетах. Бизнес. Недвижимость. Честно? Я не подозревала, что у отца все это есть.
Ого. Уж не кинули ли кого-то на деньги любезные мама с папой?
— Вы не подумайте ничего такого, товарищ майор. Никакого криминала, все честно. — По лицу, видно, поняла, о чем он подумал. — Я видела компаньонов отца, когда продавала им бизнес. И с друзьями его встречалась.
— И что друзья? Недовольных не было?
— Да нет, все чинно-благородно. Ни у кого никаких претензий. Никому отец не был должен. Недовольных не было, товарищ майор, это точно. — Она покусала губы, вспоминая события шестилетней давности. — Не скажу, что они окружили меня заботой, когда родители ушли. Чего не было, того не было. Растворились все как-то быстро. Но я и сама не искала с ними встреч. И мама, умирая, сказала, что не надо.
— Что не надо? — поднял брови Кошкин.
— Общаться с ними не надо. Мама сказала, что это не мои люди. — Маша вздохнула, потерла ладонями щеки.
— И ты не поинтересовалась, что это значит?
— Нет. Мне было неинтересно. И люди эти были неинтересны, я и не видела их никогда. Со мной родители к ним не ходили, у нас они не бывали — или бывали, когда меня не было. Говорю же, у нас не принято было интересоваться делами друг друга.
Может, это какая-то бандитская среда, от которой родители ее ограждали? Но как тогда ей удалось поступить в Высшую школу МВД? Там же всю родословную сканируют.
— А как родители отнеслись к тому, что ты пошла служить в полицию?
— Никак не отнеслись, их к этому времени уже не было. Товарищ майор, — Маша наклонилась к нему, — это не оттуда. Это что-то другое. В прошлом моих родителей нет ничего, что могло бы сделать меня несчастной. Они об этом позаботились, поверьте.
Не поверил. Будь его воля, он бы сейчас точно покопался в делах семейства Бессоновых. Если не сам, то Рыжкова отрядил бы в командировку. Этот, ясное дело, не откажется. Только вот выплатить командировочные Кошкин ему не сможет.
— Готов, товарищ майор, за свой счет.
— Что за свой счет? — поморщился Кошкин.
Он, конечно, ожидал энтузиазма, но чтобы настолько?.. Даже неприятный холодок в животе поселился.
— Здесь три часа езды на машине до мест, откуда она родом.
— А гостиница? Ее кто оплатит, Денис?
— А не надо гостиницы. У знакомого поселюсь.
Рыжков не стал уточнять, что знакомый, у которого он может остановиться, — один из Машиных коллег, сливающий ему всю информацию. Они уже раз пять созванивались с тех пор, как это все началось, и коллега каждый раз вспоминал что-нибудь новенькое.
— Ладно, валяй. Езжай. Только осторожно, не светись: это наша с тобой самодеятельность. Действуем, чтобы вытащить из беды коллегу. Понял?
Ох, не наломал бы дров Денис, не наделал бы шуму. А то ведь только хуже станет.
А кого он мог отправить? Саня Стешин — парень хороший, но медлительный. Тугодум плюс Машу всячески готов защищать. Значит, не может быть беспристрастным. Значит, не станет копать, если почувствует трясину.
Рыжков уедет в среду вечером, через два дня. Пока задача номер один — вызволить Машу из камеры. Что там произошло в квартире Григорьева, пока не ясно, но Кошкин не сомневался, что она не убивала.
Зачем тогда настаивала на возбуждении дела по факту происшествий на переходах? Обиделась даже, когда он запретил ей думать об этой ерунде.
Кошкин постучал пальцами по столешнице и потянулся к телефону.
— Товарищ полковник, у меня в отделе ЧП.
С силой стиснул зубы, ожидая разноса.
— Ага. Интересно, когда ты собирался мне об этом сообщить?
— Вы знали? — не поверил Кошкин.
— В курсе. Как она? Ты же был там ночью. Так как?
— Держится, конечно. Но расплакалась, когда меня увидела.
— Хорошая реакция. — Горевой выдохнул с облегчением. — Девчонку подставили, разговора даже нет. Она же не дура держать кроссовки со следами крови в машине. Она умница еще какая. А кое-кому в твоем отделе это покоя не дает. Вот скажи, майор, с какой стати Рыжков так суетится? Это что, черт побери, за крысятничество?
И Горевой добавил словцо, от которого у Кошкина пересохло во рту.
— Ты же понимаешь, майор, с кого спросят, если что? С тебя, с нас с тобой, Сережа, спросят. Нет, кто бы мог подумать! Улыбался, говорят, твой Рыжков, когда ее в машину сажали. В общем, так, майор.
Шеф прокашлялся и приказал отстранить Рыжкова от серьезных дел, пускай бумагами занимается. И Машу, если получится ее сегодня к вечеру вызволить под подписку, на время отстранить.
— На время, майор! — подчеркнул Горевой. — Пятно, конечно. Можно было бы задним числом ей увольнение устроить, но тогда, выходит, надо каждого второго увольнять. Один Бог, понимаешь, без греха.
— А ее выпустят, Глеб Анатольевич?
— Ведется работа, майор, — туманно ответил Горевой и отключился.
Работа дала результат: вечером Машу выпустили под подписку о невыезде. Она позвонила Кошкину сразу, как только вышла на улицу. От предложения забрать ее отказалась.
— Я на такси, Сергей Иванович. Мне недалеко.
Он и рад был, и не рад. С одной стороны, из дома не нужно уезжать, жена спокойна. С другой — ему было бы спокойнее доставить Марию до дверей ее квартиры. Глянуть на нее, убедиться, что она в порядке.
— Сережа, не накручивай себя, девочка просто стесняется, — улыбнулась жена и положила руку ему на затылок. — Два дня без душа и зубной щетки. Она просто стесняется.
Он подумал, что никогда не поймет этих женщин. По его разумению, когда ты вышел из камеры, не так уж важно, чем от тебя пахнет. Важнее, чем пахнет вокруг. А вокруг в этот момент всегда пахнет свободой.
— Навещу ее завтра, — пообещал жене. — Остались вопросы, которые я не успел ей задать.
— Лишь бы она захотела на них ответить, Сереженька. — Жену уже клонило в сон. — Лишь бы захотела ответить.
Не захотела. Ни на вопросы отвечать, ни видеть его.
Она просто взяла и исчезла, эта загадочная Мария Бессонова.
Глава 16
Игорю Новикову снова слышались странные звуки. Кто-то открыл и закрыл дверь. Потом осторожные шаги по коридору. Что-то сдвинули в кухне. Он мог поклясться, что слышал, как чиркают ножки стула по полу. Поклясться мог, проснуться — нет.
Надо было просто открыть глаза и поймать призрак, который здесь поселился после того, как он выставил Ольгу. Это точно призрак, в этом он был уверен. Ключей больше ни у кого нет. Он просыпался, обследовал квартиру — все оставалось на своих местах. Так и должно быть, призраки, как известно, иногда шумят, но ничего не берут и не переставляют.
Он стал принимать снотворное. Чтобы не слышать, чтобы не думать, кто там ходит. Чтобы не пугаться. Он взрослый мужчина, врач, он не может верить в привидения и души умерших. Бред. И к психологу не может пойти: если кто-нибудь узнает, его могут отстранить от работы. Ого, а ведь некоторые даже обрадуются.
Ольга первая с улыбкой выдаст какую-нибудь гадость. В таком, например, духе:
— Видишь, милый, до чего ты себя довел. Одиночество никому не на пользу, Игореша.
Если он сейчас попросит помощи, он просто подпишется под тем, что проиграл.