— Так сомневалась я. Сама говоришь, похожих много.
— Вот ты улитка, а! — снова громко возмутилась Анна и подперла тощие бока кулаками. — Нас здесь замордовали вопросами, а она видела Лешку и молчит! Может, он отца и порезал? Он все просил его прописать, все ныл, что ему жить негде. Квартиру материну продал, дом ее продал — отчиму рубля не дал. А теперь прописку требует. Он это, бабы, точно! Узнал, что дом скоро под снос, и явился. А Гаврила-то мне на него жаловался. Как же он его называл? Ох, памяти нет…
— Исчадие, — подсказала Галина. — Что да, то да, исчадие и есть. Я у них в восьмом классе биологию преподавала. Вот как на духу, боялась с ним взглядом встречаться. Дьявол, а не ребенок. Надменный, холодный, злой.
— После смерти матери вообще свихнулся, — поддакнула Анна, рассеянно загребая ладонью фасоль и просеивая ее между пальцами.
— Ой, вот откуда ты знаешь? Нехороший человек еще не значит сумасшедший, — не уступала Галина. — Со слов своего ухажера выводы сделала? Так он тебе наговорит. Ясное дело, пасынок не сын. А ты поддакиваешь. У тебя, конечно, цель — дочь прописать на его жилплощадь. Только опоздала ты, Аня, со своими расчетами. Я в управе узнавала: прописка в аварийное жилье прекращена.
Ой, какой поднялся шум. Упреки сыпались перекрестно. Досталось всем. Вспомнилось все. Рыжков слушал, не перебивал. Информация, хоть и скудная, но была. В какой-то момент он выбросил руку вверх и взмолился:
— Так, стоп, дамы. Вот с этого момента подробнее, пожалуйста.
Все застыли. Повисла тишина. Вера Васильевна потупилась, вытянула из кармана телефон и принялась тыкать пальцем в кнопки. Бывшая учительница Галина снова в свой журнал. Очки она, правда, забыла достать, так что вряд ли что-то сейчас могла прочесть. Анна подхватила тазик с фасолью и наладилась к подъездной двери.
— Всем оставаться на местах. — Денис потерял терпение. — В противном случае буду вынужден задержать вас до выяснения. Всех троих!
Снова тишина. Журнал захлопнулся. Телефон вернулся в карман. Тазик с фасолью стукнул о лавку. Три пары глаз уставились на него со страхом.
— Что случилось в этой семье много лет назад?
Молчание.
— Что за трагедия, поле которой Саврасых возненавидел своего пасынка?
— Я этого не говорила, — попыталась возразить Вера Васильевна, хотя говорила именно это. — Только сказала, что девчонка погибла из-за Лешки.
— Какая девчонка? — Денис почувствовал, как голова идет кругом.
— Дочь Саврасых. — Анна потеснила соседок и примостилась рядом на скамейке. — Они с женой сошлись, когда у нее уже Лешка был. А у него дочка. Овдовел он. Наташа хорошая была.
— Наташа — это?.. — перебил Денис.
— Наташа — его вторая жена. Лешкина мать.
— Так, жена, дочь, сын. Давайте по порядку, дамы.
Начиналась какая-то мелодрама, а вот этого он категорически не терпел. Денис поморщился, сцепил пальцы на затылке.
Хмель уходил, оставалось неприятное покалывание в висках. Хотелось пить и спать. Он прилетел в другой часовой пояс — и сразу работа. Они выпили коньяк почти без закуски. Сейчас желудок возмущенно урчал, требуя горячего. Пора было сворачиваться. Уходить, пока его не завалили тоннами сплетен вековой давности. Вызвать такси, где-нибудь перекусить и поспать хоть пару часов. А потом искать Новикова.
Какой сноровистый док, а! Уже и в больнице наверняка побывал. Пышнотелая медсестра этот факт отрицала, но ее увиливающий взгляд сказал больше, чем слова. И здесь успел отметиться. Как его охарактеризовали соседки: тихий, скромный, даже странный? Так вот, надо скорее его найти, пока этот тихий и скромный не наделал странностей.
— А в каком порядке вам, юноша, рассказывать? — Бывшая учительница сунула журнал, свернутый в трубку, в широкий карман.
— С самого начала, — попросил Денис и потер кончиками пальцев ноющие виски. — Только, пожалуйста, самую суть.
Глава 24
— Спишь, практикант?
Звонок Надежды выдернул его из тяжелого сна, как со дна глубокого колодца, из которого он силился выбраться сам, но не мог. Знал, что нужно подняться, слышал звуки за дверью. Стучали чьи-то каблуки, ходили горничные. Он понимал, что балансирует на грани сна и яви, и готов был проснуться, но не выходило.
— Который час? — спросил он.
— Девять тридцать, — ответила Надежда. И уточнила: — Вечера.
— Ого! Я три часа проспал.
— Бывает. Слушай, практикант, а тебя сегодня спрашивали.
— Кто?
— Не знаю его. Назвался твоим хорошим знакомым. Из полиции он, точно, только как зовут, не запомнила. Переживал вроде за тебя, беды какой-то боялся. — Хохотнула: — Заботливый! Умора просто.
— Как он выглядел, Надя?
— Смазливый такой, черноволосый, стройный. Нам, дурам, такие нравятся. Мачо, одно слово.
Капитан Рыжков? Он здесь зачем? Неужели прилетел за ним? Может, хотят убийство матери повесить на него, на Игоря? Этот капитан ему в первые дни после похорон всю душу вымотал мерзкими намеками. В таких случаях, дескать, под подозрение попадают самые близкие родственники. И улыбался так гадко.
— Что ты ему сказала, Надя?
Новиков поднялся. Брюки, в которых он так неосмотрительно завалился на кровать, конечно, измялись. Гладить их он точно не станет. И горничную не будет просить. Она может предложить еще какую-нибудь услугу. Вдруг он смалодушничает и уступит? У него уже бог знает сколько не было женщины. После Ольги никого.
Так, кажется, он захватил с собой что-то еще из одежды. Джинсы, пара футболок.
— Ничего я ему не сказала, практикант, — протянула Надя. — Нет у меня к ним доверия.
— К полиции или к мачо? — Надо же, он еще способен шутить.
— Ни к тем, ни к другим. Значит, так: хирург мой оклемался, ждет тебя в гости. Заеду за тобой через десять минут. Будешь готов?
— Да, — неуверенно ответил он и пошел, натыкаясь в потемках на стулья, к выключателю.
Включил свет, вытащил из шкафа свой саквояж, достал одежду. Джинсы тоже порядком измялись, футболки выглядели не лучше. На любимой бирюзовой обнаружилась дырка на рукаве.
Он надел джинсы и льняную рубашку — хорошо хоть хватило ума ее снять перед тем, как завалиться на кровать. Поморщился от легкого запаха пота. В этой рубашке он летел, потом весь день мотался по городу. Да, несвежая, но не рваная и не мятая. Он покосился на свое отражение в длинном зеркале шкафа и вышел.
Надя опиралась задом о капот своей машины и высматривала его.
— Едем, — скомандовала она, как только он подошел. — Сам понимаешь, практикант, промедление смерти подобно. Найдет где-нибудь столовую ложку спиртного — и пиши пропало.
Он покосился на нее. Оплывший профиль, горестно сведенные брови, плотно сжатый рот.
— Все так плохо?
— Да, — она коротко кивнула, — хуже не бывает. Валера просто распадается на молекулы. Пропадает, одним словом.
Он и забыл, что того хирурга звали Валерием. Помнил только вечно небритое лицо. Неразговорчивый тип и неприветливый. Что Надя в нем нашла?
— Я-то? — она невесело усмехнулась, когда он спросил. — А много ли было желающих, а, практикант? Ты вон отказался меня любить. Помнишь, как зажала тебя в темном уголке?
Надя запрокинула голову, звонко рассмеялась. Ему тоже вдруг сделалось смешно.
— Видел бы ты свои глаза, практикант, в тот момент. — Она вытерла выступившие слезы. — Сколько в них было ужаса. Нет, не так — отвращения.
— Да ладно. — Ему сделалось неловко.
— Да-да, не спорь, я все помню. Я же проплакала потом всю ночь, практикант. И долго потом тебя вспоминала. Потому и подобрала Валерку — чтобы хоть кто-то был мне рад.
Остаток пути они молчали. Надя уверенно вела машину по пыльным городским улицам, почти не освещенным, малолюдным. Выехали за город, через десять километров свернули налево. В свете фар мелькали деревья.
Он обратил внимание на аккуратную разметку. Надо же, в городе сплошную и зебру он видел только на центральных улицах. Чуть в сторону — дороги нет, яма на яме. А на Совхозной, где он тоже побывал, асфальта не было, кажется, никогда. Разрушенные дома, заросли крапивы, неприветливые люди.
Узкая лента дороги уперлась в перекресток. Снова Надя взяла левее. Метров через двести появились заборы — высокие, добротные. Дома за ними такие же. И подсветка на проезжей части городу на зависть.
— Здесь не простые люди живут, практикант. — Надя заметила, как он крутит головой. — Там дальше, километров через пять, такие хоромы! И земли вокруг них — чемпионат по гольфу можно проводить. Это не я такая умная, практикант. Это Валера мой так говорит.
— А у него этот дом откуда? — поинтересовался Игорь.
За высокой живой изгородью показалось двухэтажное строение, к которому они свернули.
— Мать у него была заслуженный врач России. — Надя ткнулась бампером в кусты. — Померла — может, от старости, может, от сожаления, что у сына вот так все сложилось. С запросами была дама. Меня ни за что не признала бы, и это невзирая на то, что горшки из-под ее сыночка выносить приходится. Выходим, практикант.
На улице он поежился: совсем забыл, какими холодными здесь бывают даже летние вечера. Надя вытащила пакеты из багажника, передала ему, сделала знак следовать за ней и тяжелой походкой двинулась по заросшей дорожке к дому.
Надо же, он только сейчас заметил, что она принарядилась. Джинсовое платье, модные танкетки на плоской подошве. Надеется, что вышедший на пару часов из запоя друг это заметит? Несчастная она, жалко ее. Но неужели он в самом деле смотрел тогда на нее с отвращением?
Дверь дома распахнулась. В ярко светящемся прямоугольнике вырисовывался силуэт высокого худого человека. Новиков сумел рассмотреть спортивные штаны, тесную рубашку, тапки на босу ногу.
— Валерочка, не спишь? — Надя быстро преодолела последние ступеньки, подскочила к нему, звонко поцеловала в щеку. — А к тебе гость, Валерочка.
Он промолчал, развернул ее к себе спиной, хозяйски пристроил руки у нее на плеч