— Я ударил его ножом дважды, в живот и в грудь. Не знаю, какой из этих ударов оказался смертельным. — Он говорил так, как будто повторял обзор неинтересного футбольного матча. — Ему сделали операцию, но возраст и нездоровый образ жизни, сама понимаешь. Он умер сегодня в больнице. Представляешь, визжал как баба. Слабак. Жаль, что ты с ним не увиделась.
— Еще один труп на тебе!
Она попыталась отодвинуться, но он грубо схватил ее за плечо, дернул на себя.
— Сидеть, Машка!
Она замерла.
— Как и зачем ты убил мать хирурга Новикова?
— Ой, да здесь как раз просто. Бабка открыла дверь, получила удар под дых и отключилась. Отнес ее на кухню, посадил в креслице и вкатил дозу инсулина. Думаю, у нее уже не было сил двигаться, когда она очнулась. Все прошло быстро и аккуратно.
— А за что все это?
— Ее сынок оперировал мою мать и дал ей умереть на операционном столе. — Голос его стал прерываться, как будто он задыхался. — Я случайно увидел его в клинике, даже не искал. Но увидел и решил, что пришла пора платить по счетам. У меня ведь все выходило случайно, Маш.
— Что — все? — не поняла она.
— Убивать. Я переехал в ваш город не потому, что шел по твоему следу. Просто переехал.
— Но ты воспользовался моими документами, когда устраивался в ресторан подсобником.
— Подсобницей, — хихикнул он. — Очень не люблю лишний раз доставать собственный паспорт. Я потом и в больничку лег по твоим документам — в женскую палату. Вот умора была наблюдать за тетками! А как еще? Не мог же я документы Клима там показать. Пробили бы по базе медицинской страховки и в пять минут установили бы, что документы не мои. Ехал я, понимаешь, несколько лет назад в поезде с одним лохом. Дальше все просто: я доехал, а он нет. Вывалился случайно из тамбура на полном ходу. А документы мне завещал. Так вот, устроился я на работу в кабак. И бац — Ивлиев! Эта гнида, оказывается, очень любит там жрать. Я поработал чуток, уволился и стал за ним следить. Ты не представляешь, какое это удовольствие — планировать возмездие. Обыгрывать детали, подслушивать, следить. Убрать его оказалось проще простого. И ты, детка, все правильно поняла. Единственная из всех глупых ментов все поняла. Ты умница. Да, я следил за тобой все время с того дня, как увидел тебя снова. Очень интересно было знать, как тебе удалось выжить. Кого-то же опознали тогда, много лет назад. Хотя…
— Хотя что?
— Опознавала моя мать, отчим не смог. Она могла и нарочно сказать, что это ты. Чтобы он успокоился и перестал метаться. Скорее всего, так и было.
— Узнал?
— Что?
— Узнал, как мне удалось выжить?
— Это проще простого, Маш. В семье Бессоновых, которая тебя удочерила, не было своих детей. Прожили вместе лет десять, а детей нет. И тут они срываются с места. Кстати, жили они в этом самом доме. В этом, где ты сидишь связанная по рукам и ногам. — Он легонько ткнул ее бок. — Так вот, почти сразу после твоего исчезновения эта семья уезжает отсюда. А спустя полгода оседает в том самом городе, где ты прожила большую часть жизни. Заметь: появляется уже с ребенком, с девочкой. Они изменили тебе дату рождения, фамилию, только имя оставили. Наверное, решили, что ты привыкла отзываться на свое имя и не стоит тебя травмировать.
— Бред! Этого не может быть!
Маше перестало хватать воздуха. Она смутно помнила раннее детство и считала, что это нормально. Многие ли помнят себя в пять лет? То, что вспоминалось, было каким-то безрадостным. Она много плакала, да. Боялась оставаться в темноте одна. Ночью ее по очереди качали на руках то папа, то мама. Баюкали, целовали в лоб и выдумывали всякие нежные прозвища.
— Этого не может быть. Ты все врешь. — Она тоже заразилась от него — не равнодушием, нет, но спокойствием. — Ты просто ненормальный и сейчас ищешь оправдание убийству многолетней давности. Та маленькая девочка погибла из-за тебя.
— Заткнись, Машка, пока я тебе рот не залепил, — лениво протянул он. — Я отличный компьютерщик, если ты не знала. Могу взломать любую базу данных. Так я установил, что справка из роддома о рождении девочки у Бессоновых поддельная. Не было и в помине того роддома, который там значился. Слушай, а ты знала, что твоя приемная мамаша была цыганкой?
— Нет. — Маша еле смогла качнуть головой, так свело шею.
— Но как же, Машка! О ней же все говорили, что колдунья. От нее здесь детей прятали, чтобы порчу не навела.
— Бред, — снова повторила она без всякого выражения.
Подобное говорили и в их городе, там, где она жила с родителями. Да что там, если даже бывшие коллеги ухитрялись Машины успехи в расследовании связать с ворожбой матери. Идиотизм чистой воды.
— Значит, знала, — обрадовался он: угадал по голосу, что не так она уверена, как хотела бы.
— Но послушай, если я действительно твоя сестра, зачем ты меня так подставлял? Везде: в ресторане, на улице, где ты стариков толкал под колеса, и обязательно в тот момент, когда я была рядом. Григорьева, того человека, который вычислил тебя по записям, тоже ты убил?
— А то кто же? Он меня выследил, гад. Начал стыдить. Еще и за руку потащил — идем, мол, в полицию, признаешься. Я отказался. Тогда он решил пойти сам и дать показания под протокол. А мне светиться не резон. Вы бы там сразу бы установили, кто я такой и по чьим документам живу. Пришлось утихомирить мужика.
— И подставить меня! Ты вымазал мои кроссовки его кровью?
— Я.
— Но зачем? Называешь меня сводной сестрой и гадишь! Это, по-твоему, нормально?
— А мне интересно. — Он хмыкнул. — Уж очень интересно было наблюдать, как ты станешь выпутываться. И ведь снова выпуталась, тебя отпустили. Ты просто заговоренная какая-то, Машка. Непотопляемая. Наверное, приемная мамаша, колдунья, заговорила тебя. Беда все время проходит мимо тебя. Тебе просто везет по жизни. Украли в детстве — осталась жива. Была под подозрением в убийстве — отвертелась. Толкал стариков под колеса, когда ты была рядом, — опять мимо. Неужели тебя так никто и не заподозрил в сговоре с преступником? Неужели ни у кого не было мысли, что у тебя есть соучастник?
Рыжков. Рыжков цеплялся к ней с первой минуты, все умником себя считал. А оказалось, что шел на поводу у психа и манипулятора.
— Везучая ты, Машка. — Он захныкал. — А я вот нет! Мне не везет с рождения! Все со мной плохо.
— Лечиться не пробовал? — спросила Маша и тут же получила удар по уху.
— Я здоров, дура! Меня десятки раз обследовали. Я здоров. Мне просто нравится делать счастливых несчастными. Вот такое призвание. Я засыпал каждую ночь с улыбкой, потому что отчим рыдал за стенкой. Я пережил триумф, когда опера обнаружили твои кроссовки в крови жертвы. Я был счастлив, сообщая твоему отчиму, что дочь, которую он столько лет оплакивал, жива. Зря ты все-таки отказалась с ним встретиться. Теперь уже, конечно, не получится. И он умер, и ты не жилец.
— Он не мой отец, — по инерции повторила она.
Она все еще отказывалась верить в то, что он здесь наговорил. Просто фантазии нездорового человека, ни грамма правды.
— А вот здесь ты ошибаешься, детка. Здесь у меня еще один сюрприз. Я ведь что сделал? — Он заворочался, снова встал и заходил по темной комнате, подсвечивая себе фонариком. — Сразу после того, как я увидел тебя там, на форуме, и сделал копии твоих документов, я стал за тобой следить. Мне удалось, не спрашивай как, заполучить твои волосы. Ладно, признаюсь, а то не поверишь. Мы с тобой одновременно были в парикмахерской. Ты меня не замечала никогда, а я почти всегда был рядом. Я проходил мимо кресла, в котором ты только что сидела, и наклонился, вроде как шнурок завязать, так и стащил твою прядь. Потом сюда метнулся, к папашке твоему, и у него, пьяного вдрызг, прядку срезал. Отдал все в лабораторию на экспертизу. Хорошую лабораторию выбрал, не сомневайся. В Москву слетал, не поленился. Так вот, ответ однозначный: девяносто восемь процентов за то, что вы родственники.
— Врешь, — упрямо возразила она.
Спорить не было сил. Их вообще ни на что не было, но невозможно же даже не пытаться оказать сопротивление, когда это чудовище вздумает ее убить. Не сидеть же овощем и не ждать смерти. Она боец! Она сильная! Такой ее воспитали родители — те, настоящие, которые для нее дороже любых кровных. Ей не в чем их упрекнуть — она выросла в любви и заботе. И неизвестно, кем бы стала, останься жить рядом с этим животным.
— Что, Машка, готова?
— К чему?
Она зажмурилась. Попыталась увернуться от луча, бьющего прямо в глаза.
— Нам сейчас предстоит написать послание твоим коллегам. А потом повеситься. Нет, вешаться, детка, ты будешь в одиночестве. А я снова исчезну и вернусь уже другим человеком — в другом городе, под другим именем. Через неделю пластическая операция в московской клинике. И никто, слышишь, никто меня больше не узнает. Ты последняя ниточка, которую надо оборвать. Вставай, идем писать посмертную записку.
— Что же я должна написать?
Она решила с ним не спорить. Писание записки — это отсрочка. Он развяжет ей руки, даст ручку или карандаш. Это уже оружие. Она не позволит себе сдаться без боя.
Вдруг она задрала голову и прошептала, обращаясь к покойной матери: «Помоги». Никогда не верила в ее заговоры, хоть та постоянно что-то нашептывала, когда Маша в детстве заболевала. И хохотала всегда, потому что было щекотно от поцелуев матери и ее горячего дыхания, когда она шептала смешные непонятные слова. Повзрослев, она стала называть все это предрассудками. Не верила. Никогда не верила. А сейчас…
— Помоги, мамочка! Помоги мне!
Наверное, она шептала слишком громко. Изверг услышал. Захихикал, захлопал по бедрам.
— Дура ты, Машка. Кто тебе здесь поможет? Здесь лет десять как не было никого, даже сигнализацию сняли. Охрана присматривает, но без фанатизма. Мы одни. Ты сейчас напишешь трогательную историю своей жизни. Подробно, под мою диктовку. Признаешься в убийстве Ивлиева, Григорьева, матери хирурга, собственного отца. А потом повесишься. И никто, ни один человек, слышишь, тебя не пожалеет. Ты исчезнешь. Идем, не тормози.