— Ненавижу! — Берана прошла комнатушку насквозь, мечом сшибая на пол расставленные повсюду бутылочки с цветами, — скотина! Ненавижу тебя!
Она рывком распахнула окно, выбралась на крышу, спрыгнула в ясли у коновязи и бегом, на ходу шипя ругательства, бросилась в конюшню. Эбенос узнал ее, заржал, потянулся мордой. Он соскучился. Не видел ее весь день и всю ночь. Конечно, соскучился. Берана даже седлать его не стала, взнуздала, вывела со двора и, ухватившись за гриву, взлетела на спину.
— В Порт, мальчик, поедем в Порт, — она ударила пятками в теплые, крутые бока. — Я их всех ненавижу!
А сеньора Шиаюн не удивилась, увидев Берану так скоро. Отдышаться после еще одного забега на тринадцатый этаж получилось не сразу, но сеньора Шиаюн увидела меч, и поняла все сама.
— Он отказался, — вздохнула она печально. — Не взял подарок. Ты хотела подарить ему себя, а он отказался. Ты хотела подарить ему жизнь, и он отказался снова. Это так больно, девочка моя.
— Это… больно, — согласилась Берана, которую жгла ненависть. — Не хочу. Я хотела его любить. Не хочу ненавидеть. Заберите… пожалуйста, — она уронила Corazon на пол, пнула, и меч со звоном заскользил по холодному мрамору, — заберите его. Лучше ничего не чувствовать. Я не хочу ненавидеть!
Вот сейчас точно было самое время заплакать. Сеньора Шиаюн уже видела ее слезы. Ничего страшного. Здесь можно. Но тонкие руки с длинными, изузоренными ногтями подняли меч. И Берана поняла, что плакать не хочет. Что она вообще ничего не хочет. Только вернуться домой, в таверну. Потому что время-то — самый наплыв посетителей. Мигелю и Ане надо помочь. Пора уже делами заняться, сколько можно маяться дурью?
Глава 13
Нормальное состоянье, когда перспективы ясны.
Они втроем сидели на перилах плотины. Мартин, Лэа и Заноза. У Лэа в руках была бутылка бурбона, которую она отдавала то одному, то другому, и изредка прикладывалась к горлышку сама. Мартин сидел верхом, так, чтобы видеть обоих. И Лэа, и Занозу он считал своей собственностью — снова вспомнил, как это, считать живое, разумное существо своим — и смотреть на них, разных, но очень похожих, ему нравилось несказанно. Обоим ночь была к лицу. Оба походили в темноте на эльфов. Казались волшебными. Мартин думал о том, чтобы нарисовать их. Надо только хорошенько запомнить, поймать и оставить в памяти это ощущение — серебряные лунные чары, окружающие две серебряные лунные фигуры во тьме.
— Не понимаю, — ворчал Заноза, — я встречался с кучей художников, у меня в голове одни художники, у меня на фейсбуке, твиттере и в скайпе сплошные художники, и звонят мне тоже только они. Ну, еще десяток искусствоведов. Я не по-ни-ма-ю. Они говорят, что творчество — это созидание. И ученики — это созидание. А убийство — это уничтожение, это процесс созиданию противоположный. А убийство учеников — еще хуже. Получается, что Хольгер должен не писать картины, а жечь их. И мисс дю Порслейн тоже. Они же убийцы. Оба.
— Мисс дю Порслейн не художник, — сказал Мартин, и провел ладонью над волосами Лэа, чтобы на ощупь почувствовать окружающее их бледное сияние, — техникой она владеет, но у нее за душой ничего нет.
— А Хольгера она изменила и переделала, — добавила Лэа, — теперь он не художник, а извращенец. Извращенный извращенец, — она поморщилась. — Мартин, мне все еще не нравится, что ты разговариваешь с этой мертвой курицей.
Если бы ей не нравилось, точнее, если бы Лэа была против, Мартин не виделся бы с мисс дю Порслейн. Но Лэа просто делала вид. Поддерживала реноме. Вампирша перестала ее беспокоить, как только она поняла, что для Мартина та — просто мертвое, красивое тело. Умеющее говорить.
Так и было. С мисс дю Порслейн он изображал демона, и сам не заметил, как втянулся. Теперь уже притворяться не приходилось, природа брала свое. Мартин вспоминал, что значит быть карианцем, что значит быть лордом Алакраном, и ему это нравилось. Мисс дю Порслейн стала поводом расслабиться и побыть собой. Иногда. Так, чтобы Лэа не знала.
Но ничего больше. Потому что мертвое, красивое тело — это не то, с чем хочется чего-то, кроме пустых разговоров.
— Хочешь сказать, — Заноза хмуро забрал у Лэа бутылку, — что я не смогу понять Хольгера?
— Да нет, ты-то как раз сможешь. Ты псих, он псих, что-то общее у вас должно быть. Только не пытайся его логикой продавить.
— Дайны общие, — напомнил Мартин. — Слушай, а что с Бераной? Она так выглядит, как будто ее мисс дю Порслейн покусала.
— Если покусала, я ей спасибо скажу, — Лэа хмыкнула, — если Берана от нее заразилась мозгами, то это польза, а не вред.
— Мозгами? — переспросил Заноза.
— Она перестала тупить, перестала болтать фигню, перестала приставать к Мартину, стала вежливой, и больше не носится по ночам на своей гигантской лошади. Если это не мозги, то что?
— Стресс?
— С фига ли?
— Я ее обидел, — Заноза вернул Лэа бутылку, и Мартин тут же ее забрал. — Очень сильно. Случайно. То есть, я не хотел ее обижать, но так получилось. Хотел извиниться, и не нашел. Извинился на следующую ночь, но она сказала, что никаких проблем. И не соврала, — он уставился куда-то в пустоту, поверх шелковой водной глади. — Я бы знал, если б она соврала. Дожал бы. Интересно, как может быть, чтобы никаких проблем, если накануне она дала мне пощечину и убежала в Порт? Кто там, в Порту, такие проблемы решает?
— Интересно, о чем ты думал, если сразу не понял, что с Бераной проблемы?
— Она тебя ударила? — взвилась Лэа. — Тупая стерва! Я ей когти вырву!
Вот кто всегда считал Занозу своей собственностью, с самого начала. Как упырю понравится, что Лэа хочет защищать его даже от Бераны?
— Да не надо, — Заноза медленно покачал головой. — Я сам протупил.
— Тогда хватит о ней!
— Угу. Хватит. Надо будет разобраться.
Не похоже, чтоб он понял, что эти слова полностью противоречат тому, что сказала Лэа. Мартину стало интересно, Заноза, все-таки, чувствует что-то к Беране, или только считает себя за нее ответственным? Думает, что она — его собственность? Так же, как сам Мартин теперь думает о Занозе? Или любит? По-своему, по-упырьи.
— В Порту что-то непонятное, — Заноза спрыгнул с перил, достал сигареты, одну протянул Мартину, а сам отошел на пару шагов, чтобы не дымить на Лэа, — я в ту ночь туда приехал. Берана сбежала в Адмиралтейство, а там только на первых двух этажах люди, остальная башня — пустая. Так вот, она ушла выше. А я не смог… — он зажмурился, щелкнул зажигалкой. — Лестницы перекрыты. Хорошие такие двери, металлические, и как заперты, непонятно. Может, засовы с той стороны. Снаружи ни замочных скважин, ничего, гладкий металл. Я вернулся вниз, поспрашивал, оказалось, про двери никто толком не знает. Они всегда закрыты. Но когда я вернулся на второй этаж, чтоб посмотреть еще раз, может, есть какой-то способ открыть их или сломать, ко мне подошла… — Заноза бросил взгляд на Лэа, и запнулся, подыскивая подходящее слово, — какая-то штука. Типа Робокопа. Только вообще без лица, в глухом шлеме. И здоровенная. Хорошо так за два метра.
— Робокоп? — Мартин переглянулся с Лэа, та пожала плечами.
— Дикари, — Заноза выдохнул дым сквозь зубы, — ладно, просто разная культурная база. Гигантские ходячие доспехи с электронной начинкой, так понятней? Я не уверен насчет начинки, но эта штука вооружена двумя мечами длиной с меня и таким же арбалетом.
— А, так это Голем! — Лэа подпрыгнула, — вот он куда делся! Заноза, это просто робот лорда Хартвина. Он когда-то замок охранял, а потом лорд Хартвин умер, и робот отключился. И пропал, да? — она взглянула на Мартина. — Как он в Порту оказался?
— Не знаю. Сперли. В замке, вообще, изрядный бардак. Только Голем — не робот. Он киборг, в котором вместо электроники — магия.
— Никакой электроники? — уточнил Заноза голосом кота, наступившего в лужу. — Что, прямо вот тот самый голем? Волшебный? Активируется буквенным кодом в свитке, отключается, когда свиток вынешь, и чтобы это провернуть, надо быть очень ушлым евреем?
Когда он это делал, Мартин всегда терялся. Заноза выпаливал залпом целую кучу непонятных слов, и смотрел так, будто ждал немедленного и ясного ответа. А какой может быть ответ, если с вопросом полные непонятки?
— Нет, — сказала Лэа, — это другой голем. Определенно, другой. Мартин, ты эту легенду вообще не знаешь, забей.
— Ага, — сказал Мартин. — Но он тоже волшебный. Активируется сердцем и мозгами. Его же Хартвин сделал.
— Для которого ты эскизы резьбы в холле замка рисовал? — Заноза сунул окурок в карманную пепельницу. — Тогда, я так понимаю, насчет мозга и сердца — это ты не фигурально выразился, а в самом буквальном смысле. Нужно из кого-то извлечь то и другое, сунуть в Голема, и тот оживет?
— Ну, да. Но добровольно. Сердце и мозг должны быть отданы добровольно. Хартвин умел договариваться. Приговорил одного парня к смертной казни, предложил альтернативу, тот согласился. Его не предупредили, что он все равно умрет. А Хартвин, когда уходил, Голема выключил. Мозги и сердце вынул, а куда дел, не знаю.
— И не надо нам это знать, — пробормотала Лэа, — за столько времени они все равно протухли. Кто-то, значит, стырил тушку и начинил по-новой. И что? Заноз? Он тебе что-то сказал? Мартин, он, вообще, разговаривать может?
— Как-то может, динамики есть. Но он не для разговоров. Это боевая машина.
— Я так и понял, когда он меня с лестницы выкинул, — упырь скорчил рожу. — Насколько он эффективен? Сабля его не возьмет. Стрелять я не стал, шуметь не хотелось.
— Там такая броня, что я и насчет пуль не уверен. И еще он сильный и быстрый.
— Угу, — руки в карманы, взгляд исподлобья, во взгляде — работа мысли. — Очень сильный, это я тоже понял. Не факт, что быстрее меня, но точно быстрее любого человека. Я надеюсь, он у лорда Хартвина был один?
— Один, — Лэа посмотрела на Мартина, — один ведь? Поэтому можно особо не париться. В город его не привезут, а если привезут, так маги остановят. Да и никогда такого не было, чтобы Порт в город полез. Контрабанду возят, а так — им тут не интересно, у них свои дела. А у нас — Блошиный Тупик. Они еще похуже Порта.