— Не лечусь?
— Раны. Никуда не делись. Ты все еще выглядишь так, будто дрался с медведем.
— Я дрался с бешеным демоном, Мартин. С такой здоровенной черно-серебряной штукой, в чешуе и с когтями в локоть длиной. И у него еще зубы были. Вот такие, — Заноза развел пальцы, — в пасти не помещались. И я тебе скажу, видел бы ты ту пасть!
— Что, штука правда здоровенная? — Мартин всерьез заинтересовался. Он никогда не видел своего кафарха со стороны.
— Ну-у, — Заноза искоса окинул его взглядом, — вообще-то, нет. Не больше тебя. Но когти, Мартин! И зубы! И хвост же еще!
— Угу. Если б не хвост, может, джинсы бы целы были.
— Не были бы. У тебя коленки назад, когда ты превращаешься. Все равно бы порвал.
— Так почему ты не лечишься?
— Демонские когти оставляют раны, которые просто кровью не исцелить. Нужно ждать, пока само затянется. Неделю, может, полторы… эй? — Заноза обогнал Мартина, остановился, загораживая дорогу, и уставился в лицо. — Ты чего?
— Я тебя ранил так, что ты не можешь исцелиться?
На душе стало скверно. Бой кафархов, бешеный веселый танец, смертельный и захватывающий, теперь выглядел совсем иначе. Радость оказалась неуместной. Какая, к эльфам, радость, когда ранишь не врага, а друга? И раны не заживают. Лэа тогда, в Москве. Заноза сейчас…
Лэа чуть не умерла. Заноза, если б не был вампиром, уже был бы мертв.
Они были так похожи! Заноза походил на нее тогдашнюю. Мартин лишь сейчас понял насколько. Такой же бледный. Обескровленный. Под застегнутым плащом — разодранная в клочья одежда, и располосованная когтями плоть. Только чудом не задето лицо. Чудо, что кафарх не рвал когтями горло.
Чудо, что он не хотел убить. Да пошли они к акулам, такие чудеса!
Лэа было больно, а Заноза врет, что не чувствует боли. Но если раны не заживают, они не могут не болеть.
— Чувак, — голос упыря был озадаченным, — я у тебя на глазах переломал кости парню, который даже не думал сопротивляться, а ты беспокоишься о том, что малость меня поцарапал? — он аккуратно потыкал Мартина кулаком в плечо, — ты где? Вернись ко мне, а то без тебя скучно. Мы не в Москве, и я не Лэа, я мертвый монстр, неуязвимый ужас, летящий на крыльях ночи. Мартин, scheiße! Не оскорбляй меня в лучших чувствах!
— При чем тут?.. — Кто? Лэа? Это еще эмпатия, или уже телепатия? — При чем тут сломанные кости? Медвежатник — твоя добыча. Ты с ним можешь играться, как захочешь.
— Это не те игры, которые я люблю, — сказал Заноза серьезно. — Я их ненавижу. Ненавижу делать больно. Я даже убивать не люблю. Хоть это и быстро. Я надеюсь, что быстро. Не знаю… Но, Ма-арртин, — он склонил голову набок, попятился, сунув руки в карманы, — разве мы с тобой плохо поиграли? Тебе же понравилось. Я обещал, что тебе понравится.
Мартин хотел сказать, что это была не игра. Это был бой, в котором один из них должен был погибнуть. Хотел сказать, что больше никаких «игр» с такими последствиями. Хотел… ладно, вранье. Не хотел он этого говорить. Должен был. Обязан. Ради блага самого Занозы, который до сих пор, кажется, не полностью пришел в себя.
Не сказал.
Когда Заноза обещал ему эту игру, в «Нандо», три месяца назад, когда Заноза в первый раз сказал: «это не драка», и в первый раз сказал: «ты этого хочешь», он не был кафархом. Он был собой. И знал, о чем говорит.
Точно знал. Так же, как сейчас. Потому что… да! Боги, да! Это не может не нравиться. И они не удержатся, какие бы обещания Мартин сейчас не дал.
Игра повторится. И когти снова оставят эти жуткие раны. И Заноза снова будет сиять от счастья, даже если не победит. И на душе снова будет весело и легко, как было минуту назад, и как станет еще через минуту. Когда пройдет наваждение и упырь перестанет так сильно походить на Лэа, умирающую от потери крови.
— Похоже на наркотик, — сказал Мартин, скорее себе, чем Занозе. — Тебе не кажется?
— Это самая лучшая дурь, демон! Самая офигенная. Потому что все по-настоящему. Дай только повод, и когда-нибудь я тебя сделаю. Но потом дам своей крови, — добавил Заноза уверенно. — Тебя-то она вылечит. Так что Лэа ничего не узнает.
Невозможно было просто взять и уйти домой. Не тогда, когда от острого чувства вины кидает без перехода к такой же острой радости от каждого мига воспоминаний, а от радости — снова к мучительному сожалению о том, что сделал.
И опять к радости, к эйфории, от того, что дрался в полную силу, по-настоящему, в боевой форме. Дрался, и не убил.
От этого «не убил» чувство вины вновь сжимало сердце.
Нет, невозможно было прийти домой, увидеть Лэа и не сказать ей. Не получилось бы скрыть ни радости, ни сожалений. И слишком сложно было бы объяснить причину того, и другого.
Заноза, похоже, и не ждал, что Мартин уйдет. Сунул ему в руки фляжку и открыл портал на мельницу. На плотину. Где — словно и не произошло ничего — плескалась вода в колесе, отражались в омуте звезды. Здесь было так тихо, так привычно-мирно, что Порт показался сном.
Или кошмаром?
Мартин не знал точно. Не мог решить.
— Тебе же надо как-то… обработать раны. Чем-нибудь. У тебя есть аптечка?
— Зачем? От заражения, что ли?
— Ну… — Мартин подумал, — наверное, да. В смысле, я понял, что не надо. И ржать не надо. Не зли демонов, когда они о тебе заботятся.
— Все-все, перестал! Почти перестал. Мартин, ты все время забываешь, что я мертвый. Все помнят, а ты нет.
— Я тебя мертвым не вижу, — буркнул Мартин.
Он не знал, как объяснить, чем мертвые отличаются от живых. Мертвые — мертвы, а Заноза — живой, это очень просто, но разве это объяснение?
— Мертвые не врут, что перестали ржать, и не хихикают так мерзко. Сидя, между прочим, на перилах, с которых их уже однажды сбрасывали в воду. У мертвых, вообще, на плохое память хорошая. И высокая обучаемость. Видел бы ты Калимминых зомби!
— Послушные?
— А то! Они же зомби. Мертвые все послушные.
— А я мертвяков боюсь, — сообщил Заноза, забрал у Мартина фляжку, сделал хороший глоток и вернул обратно. — Будешь смеяться?
— Не буду. Я их тоже не очень-то.
— Почему ты не хочешь рассказать Лэа?
— А с чего ты взял, что я не хочу?
— С того, что ты здесь, — упырь постучал пяткой по обшивке перил, — а не дома. Пьешь со мной вместо того, чтобы бежать к Лэа и порадовать ее тем, что приручил «хищника» или знаешь, как приручить. Ты же земли под ногами не чувствуешь, даже без крыльев летаешь. Думаешь, с чего меня так прет? У меня-то поводов для радости нет. Мне Койот по мозгам проехался, Голем чуть пополам не разрубил, еще и ты навалял. Но тебе хорошо, и мне тоже. Хотя, — признался он, после еще одного вдумчивого глотка, — один повод есть. Драка была классной. Но все равно, ты летаешь, и я летаю, потому что волна одна. Эмпатия, все такое. Так почему не поделиться радостью с Лэа? Потому, что ты дрался, хоть и обещал этого не делать? Вряд ли. Вот я и спрашиваю, почему?
— А почему вряд ли?
— Так нелогично же. Если нарушаешь обещание, и не рассказываешь об этом, нарушения это не отменяет. Наоборот, к одному обману добавляется другой. Умолчание — тоже обман. Но, — Заноза наклонился к Мартину, опираясь локтями на колени, — ты не обманул. Ты не мог не драться. У тебя выбора не осталось: там был я, там были люди, ты нас защищал от Голема, а потом — людей от меня.
— А потом дрался просто для удовольствия, хотя мог бы сразу оторвать тебе голову или пробить сердце.
— И Лэа мог бы, — Заноза посерьезнел. — Не думал об этом? Я всю дорогу думаю. Ты же не убил ее. Ранил, изодрал когтями, так же, как меня, да? Иначе я тебе не напомнил бы ее сегодня так сильно, что ты сам себя поедом есть начал. Но что ты сделал с остальными людьми, которые там были?
— Убил, — Мартин посмотрел на свои пальцы, — я там всех убил. И Лэа убил бы. Если б кафарх не ушел.
— Как ты их убил?
Без малейшего труда. Это он помнил, хоть воспоминания и смазывались — они принадлежали кафарху, не ему. Отрывал головы, резал глотки, пробивал сердца, вонзая когти под ребра, сквозь податливую, расходящуюся под пальцами плоть. Убивал с наслаждением. Как воду в пустыне пил ужас, боль и смерть.
— Так почему Лэа ты просто разодрал на полоски? — упырь вновь улыбался, и смотрел так безмятежно, как будто Мартин вспоминал как плел венки из одуванчиков, а не как убивал людей, которых должен был взять живыми.
— Просто? Она чуть кровью не истекла!
— Просто. Как меня. Другие демоны, с которыми дрался твой «хищник», умерли бы от того, что им расцарапали пузо и спустили шкуру с ребер?
— Нет, конечно, но Лэа не…
— Не демон. Но ты не нанес ей смертельных ран. Смертельных — для тебя. В твоем понимании. Мартин, да ты подрался с ней, как со мной. Понял, что она не тянет и оставил в покое. Hayan заскучал и ушел спать. Не убивал он Лэа, даже не собирался. Она твоя женщина. Ты же ее любил, тогда уже любил, значит, считал равной. Ну… и ошибся. Лэа тебе во многом не уступит, в чем-то даже круче, но не в бою на когтях и зубах. У нее и когтей-то нет.
Мартин вспомнил когти самого Занозы. Белые, длинные, хищно загнутые, в отличие от его — прямых, как ножи. С черными от лака кончиками.
Этот лак сейчас, в воспоминаниях, выглядел даже трогательно.
И весь облез, кстати.
Но когти… пару раз Заноза умудрился пробить ими чешую, которую и пули не брали.
Царапины, стоило вспомнить о них, немедленно начали саднить.
Все это было слишком… ново. Неожиданно. Чересчур много и быстро для того, чтобы осмыслить мгновенно. Он привык думать, что чуть не убил Лэа. Привык винить себя в этом. Жить с чувством вины. И Лэа — тоже привыкла. К тому, что он виновен. И к своему страху. Если сказать ей, что все было не так, если поверить, что Заноза прав, и рассказать ей, убедить ее, то…
Что?
Все изменится. Вообще все.
Они три года строили жизнь на ее страхе и его вине. Не лучшее основание, да что там, плохое основание. Но прочное. Надежное. А когда имеешь дело с Лэа, надежности и прочности всегда не хватает. И не лучше ли плохо, чем вообще никак?