В ту ночь он видел сюжетный сон-воспоминание. Возможно, его регистратор воспоминаний из-за мелкого сбоя перескочил на события месячной давности и включился сам собой. Как бы там ни было, он оказался в Москве, которую покидал навсегда.
Он выехал на рассвете, в утренний час пик. Солнце блестело сквозь смог мутным золотом. В голове звучал мелодичный клевый саксофон Чарли Паркера. Он ехал, пригнувшись к рулю, и когда полицейский вяло махнул белым жезлом, приказывая съехать на обочину и предъявить документы, Виктор вздернул мотоцикл на дыбы, показал полицейскому средний палец, прибавил газу и умчался прочь, лавируя из ряда в ряд под рев возмущенных гудков.
В зеркало заднего вида он видел, как фараон прищурился ему вслед, делая мысленный снимок номерного знака. Если он когда-нибудь вернется в Москву, его ждут большие неприятности. Каждый мусор в Москве – а в Москве их натыкано куда гуще, чем где бы то ни было, – будет знать его номер и ясно представлять себе, как он выглядит.
Ну и хрен с ними, со всеми. На…ать и забыть! Виктор несколько лет копил деньги, недоедал, откладывал по копейке, чтобы купить все необходимое для того, чтобы вырваться из Москвы. С какой стати ему туда возвращаться?
Потом он вырвался за город и некоторое время ехал по отличным дорогам между огороженных мощными заборами поселков, где богатенькие, боясь всего и вся, сгрудились в своих архитектурных фантазиях, потом дороги постепенно становились все хуже и хуже, пока в конце концов он не оказался на грунтовке. Тогда-то он с безумным хохотом сорвал с головы шлем и швырнул его прочь – в воздух, в траву, в прошлое…
Он был дома. Он был свободен.
Он попал в либертарианскую Россию.
Идея о путешествии через всю Азию в обществе проститутки понравилась Виктору в основном теоретически. Но реальность оказалась полной проблем. Постоянно чувствуя бедра попутчицы, прижатые к своим, ее руки, обнимающие его, он не мог отделаться от мыслей о ее теле. Но денег на то, что он хотел бы сделать с ней, у него не хватало, а ее ежедневная оплата приносила ему лишь кратковременное облегчение. Через три дня он уже начал подыскивать место, где мог бы со спокойной совестью оставить Светлану.
Где-то около полудня они проезжали через маленький городок, несомненно бывший до Депопуляции довольно-таки крупным городом. Сразу на выезде из поселения перед шлакоблочным зданием ресторана стояли два грузовика и три легковушки, одна из которых оказалась «Мерседесом». На останках того, что некогда горделиво именовалось Транссибирской автомагистралью, возможность поесть в ресторане выпадала нечасто, поэтому Виктор подъехал вплотную к двери, и они вошли в зал.
Там оказалось лишь пять столиков – все пустые. Выкрашенные черным стены украшали старомодные люминесцентные трубки, выдранные из светильников, обнаруженных в подъездах необитаемых ныне домов. В глубине помещения находился бар. А над ним надпись крупными белыми печатными буквами гласила: «Нас не надо жалеть – ведь и мы никого не жалеем».
– Вот черт! – буркнул Виктор.
– В чем дело? – спросила Светлана.
– Это лозунг ОМОНа – полицейского отряда особого назначения. Давай-ка смоемся отсюда потихоньку.
Из дверей в глубине зала появился крупный мужчина, вытиравший руки полотенцем.
– Чем могу?.. – Он осекся на полуслове и пристально посмотрел на вошедших, похоже, сверяясь с внутренней базой данных. Потом его лицо искривилось в злой ухмылке:
– Осип! Колзак! Идите взгляните, кого черти принесли. – Из той же двери вышли еще двое мужчин, один крупнее первого, второй немного меньше. Все трое походили на любителей подраться. – Б. дь и мелкий поганец с подрывными настроениями. Что с ними делать будем?
– Вые. м обоих, – сказал самый здоровый.
– Вам вполне хватит и одной, – зазывным, жарким голосом сказала Светлана. – Одной меня. – Она достала из сумочки визитницу и протянула карточку, на которой был напечатан ее прейскурант.
Все трое лишились дара речи от изумления. Но лишь на миг.
– Ах ты, грязная дыра! – выпалил один из хозяев.
– Можешь ругаться как хочешь – я не возьму за это лишнего.
– Да уж, ничего глупее, чем заявиться сюда, ты просто не могла придумать, – сказал тот, что поменьше. – Павел, хватай ее!
Средний по размерам мужик двинулся к Светлане.
Грудь Виктора туго стиснуло ужасом, но он все же шагнул вперед, преграждая Павлу путь. Для него наступил момент истины. Его Аламо.
– Мы уходим! – заявил он, пытаясь заставить голос не дрожать. – Так что не мешайте нам, если не хотите неприятностей.
Как ни странно, его слова не встревожили громил, а лишь позабавили. Павел сделал еще несколько шагов, пока ствол ружья не уперся ему в грудь.
– Думаешь, пушка тебя спасет? Попробуй-ка выстрелить. Давай застрели меня!
– Не сомневайся, выстрелю.
– Если не готов убить человека, то никогда не сможешь никого остановить. – Он взял одной рукой ружье за ствол, другой за спусковую скобу и сильно, до боли, нажал пальцем Виктора на спусковой крючок.
Ничего не произошло.
Павел вырвал ружье у Виктора.
– Ты, может быть, считаешь, что у правительства техника хуже, чем у тебя? В каждое ружье гражданского назначения еще на заводе монтируют блок внешнего управления с доступом по блютусу. – И бросил через плечо: – Ну, Осип, что делать с б. ю?
Светлана содрогнулась; видимо, эти слова перепугали ее насмерть. Но все же призывно улыбнулась:
– Обычно я не даю задаром, но для вас, мальчики, могу сделать исключение.
– Отведи ее в канаву, где мы берем гравий, – сказал малорослый, – и пристрели.
Павел стиснул запястье Светланы:
– А как насчет панка?
– Мне надо подумать.
Когда он поволок Светлану за дверь, она не издала ни звука.
Самый крупный из троих громил толкнул Виктора на стул и велел:
– Сиди смирно. Попробуй только что-нибудь… впрочем, сомневаюсь, что ты попытаешься что-нибудь затеять. – Вынув из ножен штык-нож, он некоторое время забавлялся: отцеплял острием значки с куртки Виктора, читал надписи и бросал их через плечо. – «Гражданин без ружья – раб», – читал он. – «Легализуйте свободу: голосуйте за либертарианцев». «Анархистский отряд», – ну, это уже полная бессмыслица!
– Это шутка.
– В таком случае почему она не смешная?
– Не знаю.
– Получается, что это не такая уж и шутка, да?
– Наверно.
– Слабость твоей политической философии, – произнес ни с того ни с сего Осип, – состоит в убеждении, что если абсолютную свободу распространить на всех, то все будут думать только о своих личных, эгоистических интересах. Ты забыл о существовании патриотов, людей, готовых пожертвовать собой ради блага Родины-матери.
Виктор решил, что ему уже нечего терять:
– Ну, выполнение за деньги грязной работы для правительства патриотом не делает.
– Думаешь, мы делаем это за деньги? Слушай сюда! Когда я уволился из ОМОНа, меня уже тошнило от городов, преступности, загрязнения природы. И я отправился искать место, где мог бы заниматься рыбалкой или охотой на кого угодно. Мне подвернулся этот брошенный дом, и я принялся его чинить. Павел проезжал мимо и остановился спросить, что я делаю. Оказалось, что он тоже из полицейского спецназа, и я пригласил его в партнеры. Когда мы все наладили и ресторан заработал, объявился Колзак. Оказалось, что он тоже из наших, и мы предложили ему работу. Так что мы все равно что родные братья и отвечаем только перед Господом да друг другом. Павел привез с собой устройство спутниковой связи, у нас есть полицейские сведения обо всех, кто тут появляется. Мы очищаем землю от всяких антиобщественных элементов навроде твоей шлюхи, потому что так надо. Вот так-то.
– Что касается тебя, – добавил Колзак, – то неужто ты думаешь, что ее труп будет валяться в канаве в одиночестве?
– Послушайте, должен же быть какой-то способ убедить вас, что без этого можно обойтись!
– Конечно. Ты просто скажи мне, что можешь отдать за свою жизнь такого, чего я не смог бы снять с твоего трупа.
Виктор промолчал.
– Видишь? – заметил Осип. – Колзак уже кое-чему научил тебя. Если тебе даже нечем выкупить свою жизнь, то получается, что она ничего не стоит, верно?
Колзак подкинул в воздух свой штык-нож и воткнул его в стойку. Потом отошел в сторону.
– Теперь ты ближе, чем я. Хочешь попытаться – валяй. Хватай ножичек.
– Ты не стал бы предлагать, если бы у меня был шанс.
– Да кто ты такой, чтобы говорить: стал бы я, не стал бы я?! Е… тебя в рот и в ж…! Ты просто пидор поганый, и даже за жизнь свою драться, и то боишься!
Кидаться к оружию было бы самоубийством. Отвести взгляд – трусостью. Поэтому Виктор просто смотрел не мигая. Через некоторое время на скулах здоровяка заиграли желваки. Виктор напрягся. Драться так или иначе придется! И он очень сомневался, что драка может закончиться для него благополучно.
– Слышишь? – вдруг спросил Осип.
– Ничего не слышу, – ответил Колзак.
– Точно. Ничего не слышно. Что там Павел возится?
– Пойду посмотрю.
Колзак отвернулся от стойки и воткнутого в нее ножа и вышел на улицу. Виктор чуть не кинулся вслед за ним, но Осип предостерегающе поднял руку.
– Тут ты уже ничего не поделаешь, – невесело усмехнулся он. – Вот тебе твое либертарианство в действии. Ты совершенно независим от правительства. Ты только забыл, что правительство, помимо всего прочего, защищает тебя от таких, как мы. Или я не прав?
Прежде чем Виктор смог ответить, ему пришлось откашляться. Ощущение было такое, что горло забито гравием.
– Да нет, прав.
Малорослый, по сравнению со своими товарищами, человек несколько секунд бесстрастно разглядывал его. Потом дернул головой в сторону двери.
– Ты никто, и звать тебя никак. Обещаю, что если ты сейчас свалишь и укатишь на своем мотике, никто за тобой не погонится.
Сердце Виктора лихорадочно забилось.
– Это что, еще одна игра? Вроде как с ножом?