– Были там?
– Один раз и без ночевки. Лев Борисович вдруг позвонил и приказал мне приехать. Я прикатила, а его нет нигде. Охрана молчит. Телефон не отвечает. Я пятьсот километров гнала, чтобы сидеть в какой-то беседке. Потом появляется с каким-то мужиком, похожим на тощего Льва Толстого, рыбу несут. Тот мужик как раз и был гардеробщиком, показывает мне какую-то рыбу и говорит: «Посмотри, милая, какой линь шикарный. Помнишь рассказ Паустовского “Золотой линь”? Так мой линь не хуже». Меня тогда так покоробило от того, что мужик в ватнике ко мне на «ты», как к какой-то колхознице. Вечером я уезжала, и этот гардеробщик принес мне эту рыбину, уже закопченную. А в ней пять кило было. Вся машина потом рыбой пропахла. Я этого линя Жаворонковым отдала. Интересно, как гардеробщик налог на прибыль отдавал? Все поместье стоило несколько миллионов, если в евро считать, а тринадцать процентов с этой суммы – весьма и весьма немало даже для очень состоятельных людей…
– Куда мог спешить перед своей смертью Светловидов? – вернул разговор в нужное русло Гончаров.
– Никуда. Он в тот лень за город вообще не собирался. Тем более не планировал садиться за руль. Он в тот день собирался с кем-то встречаться, мне сказал только, что, возможно, нашел нового инвестора, потому что Карпоносенко слишком много хочет – давно уже окупил свои вложения с огромной прибылью, а теперь какие-то еще дополнительные требования выдвигает. Изначально, мол, с ним был только инвестиционный договор под залог акций, а теперь он себя хозяином всего нашего дела считает. Раньше Альберт так не говорил, наоборот, утверждал, что мы Карпоносенко всем обязаны. Разумеется, себя он к этой категории не относил, считал, что он и так жил бы неплохо… А потом, когда убили Льва Борисовича, я подумала, что началась охота на всех. Хотя где мы, а где Карпоносенко!
Соседка Жаворонковых замолчала, ожидая от гостя каких-то вопросов или слов сочувствия. Но Игорь молчал, пытаясь уловить связь между тем, о чем рассказала Лиля, и тем, что произошло с ним самим несколько дней назад.
– Может, по рюмочке, – предложила хозяйка и, не услышав ответа, продолжила обреченно: – Или по чашечке чая?
– Пойду я, – ответил Игорь, поднимаясь из кресла, – что-то уставать я начал от всей этой суматохи без выходных практически, к тому же год без отпуска.
– Так съезди куда-нибудь. Можно вместе, если ты не против.
– Некогда, – ответил Гончаров, – и потом ментов за границу не выпускают… Тебе спасибо за ценные сведения.
– Я же ничего такого не сказала, – удивилась Лиля, – просто поделилась…
И тут она вспомнила:
– А тот дедок, что у него гардеробщиком был, в тюрьме сидел. Не знаю уж за что, но сидел. Карпоносенко мне так и сказал, что его гардеробщик – не простой человек. Он типа того, что лагерные порядки хорошо знает. Его на хромой козе не объедешь. Так и сказал, не помню только, с чем это было связано. Я только теперь вспомнила и подумала, а вдруг это как-то связано – ведь уголовник все-таки.
Она проводила гостя до дверей, попыталась взять его за руку в последней надежде удержать рядом, но Гончаров отворил дверь и, выйдя на площадку, обернулся:
– Времени нет ни на отпуск, ни на что-то другое. Пока.
Из машины Игорь позвонил Копылову и сообщил, что только что узнал о судимости Пинегина.
– Не было никакой судимости, – ответил полковник юстиции, – писатель, правда, сидел в СИЗО по ложному, как потом выяснилось, обвинению. Его жена обвинила в том, что он состоит в банде наемных убийц, которые по заказу убили вице-губернатора и еще многих известных людей. Еще она написала, что свои гонорары он получает наличкой и не платит налоги, что постоянно ее избивает и заставляет удовлетворять свои плотские потребности против ее воли… Полгода его трясли, хотя с самого начала было ясно, что это оговор. За эти полгода женщина с ним развелась, выписала его из квартиры и съехалась наконец со своим любовником – следователем прокуратуры. Пинегин стал работать охранником на парковке и жить там же, в будке. У него больше не вышло ни одной книги…
– Жил в будке, а теперь у него огромный дом, – отреагировал Гончаров. – Не это ли мотив для убийства?
Игорь вернулся домой, положил на кухонный стол пакет с пельменями, поставил на плиту воду, прошел в гостиную, остановился возле книжного шкафа, наконец нашел то, что искал: книгу. Сергей Пинегин, «Дорога к океану». Открыл.
«…Осень в этом году выдалась подлая. Снега ждали как манны небесной… Посыпалась, правда, с неба на ноябрьские какая-то мелкая и жесткая крупа, но и ее разметало ветром по окрестным полям, где дрожали от ужаса невпопад вылезшие на проклятый свет тонкие травинки озимой ржи. Непрестанно каркали вороны, предрекая последние времена, а тут еще в клубе провели собрание, на котором всем объявили, что в Москве состоялся пленум, где депутаты единогласно проголосовали за то, чтобы продавать водку с двух часов дня… От этого эпохального решения не стало на душе у сельских жителей ни радостно, ни тошно, потому как в деревенском магазине водку все равно никто не покупал: все гнали наперегонки, словно в колхозе «Ленинский путь» учредили социалистическое соревнование, кто произведет больше самогона…»
Глава десятая
Игорь вышел из машины просто размять ноги, немного затекшие после четырех часов езды. Сделал несколько шагов и посмотрел на храм, расположенный неподалеку.
– Это, того самого, собор Святой Троицы, – прозвучал за спиной Гончарова мужской голос.
Подполковник обернулся и увидел пятидесятилетнего мужичонку, немного помятого разными прелестями жизни.
– Семнадцатый век, как-никак, – продолжил местный житель, – но я так полагаю, что на самом деле шестнадцатый. Еще до пиратских набегов построенный.
– Откуда же тут пираты? – удивился Гончаров. – Тут ведь и моря нет.
– Моря нет, конечно, – согласился мужичонка, – но пираты есть. То есть были они. Новгородские пираты, по-научному выражаясь, ушкуйники. Не слыхал разве? Они Ярославль разграбили, Кострому, много разных городов, включая наш Осташков. Мы-то им, само собой, потом дали как следует по мордасам, и они на север подались. А вы к нам не туристом, часом, прибыли? А то я могу все вам показать лучше всякого экскурсовода. Не только храмы и прочие достопримечательности, но и ночную жизнь в лучшем виде, если вас, конечно, интересуют наши интимные места.
– Я больше рыбалкой интересуюсь, – объяснил назойливому гражданину подполковник.
– Чем? – переспросил мужичонка, словно не понял, зачем приехал в Осташков гость на дорогом автомобиле. – В смысле, рыбу ловить хотите? Так это опять ко мне: я же лучший рыбак на Селигере. Все так и говорят, что Васька из Николы Рожка – лучший специалист по рыбе. В смысле не Васька, а Василий из Николы Рожка.
– Откуда? – теперь уже не понял Гончаров.
– Деревня так называется – Никола Рожок. Правда, я не совсем оттуда, я из Заречья, деревня такая, но, если быть совсем точным, я из Слободы. Деревня так называется. Раньше она называлась Слобода Рожковская. А теперь просто Слобода. Это тридцать километров отсюда, даже меньше. Но рыба там клюет – я тебе скажу! Нигде в мире такого нет. Ты где, например, ловил рыбу раньше?
– На Кубе, в Бискайском заливе, в Японском море, – вспомнил свою молодость на торговом флоте Гончаров.
– Да какая у японцев рыба! – возмутился Василий. – Видел я ихние суши. Там мяса… в смысле рыбы там – с гулькин, извините, нос. А у нас щука так щука – на полпуда, а налим так вообще, про сомов и вовсе рассказывать не буду – сами увидите и ужаснетесь на всю оставшуюся жизнь. Давайте, заводите мотор, поедем ко мне. Я вас у себя поселю и покажу все самые рыбные места. Лодка с мотором у меня имеется… Правда, мотор чего-то барахлит – не хочет работать, гад. Но к завтрему я его заведу точно. А может, и к вечерней зорьке сегодня. Но можно и на веслах, чтобы рыбу не распугать.
– Да я в другом месте рассчитывал остановиться, – предупредил Игорь, – в доме какого-то олигарха.
– Это которого убили, – перешел на шепот местный житель и обернулся, чтобы удостовериться, что никто не слышит их разговор, – два года назад его замочили, как раз в том доме. И тебе повезло, что меня встретил, потому что моя деревня как раз рядом с олигархскими угодьями располагается – километра два, в худшем случае три с половиной. Но ты не переживай, это по дороге такое расстояние, а я, как уроженец здешних мест, знаю и короткий путь – через лес, я сам эту тропку протоптал еще в детском возрасте и дырку в заборе тогда же сделал. Обновляю дырку постоянно. С тех самых времен проникал на территорию, потому что там был вишневый сад, и я туда с ведерком ходил, а потом дачникам продавал. У нас в Заречье много дачников было. И все известные и уважаемые люди: писатель Толстой, но только не тот, что про Анну Каренину написал, а другой, народные артисты разные, даже балерина Уланова отдыхала у нас, только она так и не дождалась моей вишни.
– А что так? – удивился Игорь.
– Померла, – вздохнул местный житель, – не у нас, правда, а в Москве от старости. У нас только олигархи погибают: во‐первых, тот, к которому ты прибыл в дом… Вот такая у нас тут провинциальная, извините за выражение, жизнь.
– А еще кто погиб?
– Еще один местный олигарх – Петька Дулин. У него четыре ларька в городе было да еще мясной прилавок на рынке. Я ему туда регулярно рыбу сдавал. Петька деньги лопатой греб. Баню-сауну себе построил; там и загнулся. Делал шашлыки, ел их и торопился: его в парной соседка ждала с веником. Он спешил и подавился, ему другие мужики стали по спине стучать и сломали позвоночник, но Петька и без посторонней помощи загнулся.
– А когда убийство московского олигарха произошло, оперативники забор осматривали? – спросил подполковник.
– Естественным образом осматривали, – закивал Василий, – увидели дырку в заборе и спросили: откуда здесь эта хрень? Все сразу признались, что не знают. У нас ведь тогда полдеревни сбежалось посмотреть, как полиция работает. Еще мечтали на мертво