– Вы не правы. Работа редактора интересует читателей не меньше, чем работа писателя, – это же связка, тандем. Кроме того, мы говорили с Региной не о ее работе, а о погибшей писательнице Анастасии Ромашкиной.
– Узнали что-то интересное?
– Я не стремилась узнать интересное, у меня была другая задача.
– То есть за сенсациями не гонитесь? – уточнил оперативник.
– Нет.
– Понятно. В разговоре Валова не упоминала о том, что ей угрожают, например?
– С чего бы ей упоминать об этом в разговоре с малознакомым человеком?
– Иногда как раз с малознакомым проще поделиться чем-то подобным.
– Не при первой встрече.
– Вы никогда не задумывались, почему люди так охотно делятся подробностями своей жизни с попутчиками в поезде, например? Я вам скажу. Потому что они больше никогда не увидятся. А есть вещи, которые трудно носить в себе, а близким сказать невозможно – не поймут, осудят.
Настя на секунду задумалась и вдруг поняла, что оперативник прав. Люди подсознательно выбирают себе собеседников с расчетом на то, что больше их не увидят, а значит, застрахованы от неодобрения и осуждения. И Регина разговаривала с ней о Люсе тоже потому, что не планировала видеться еще раз. А поговорить ей хотелось, так как подсознательно она чувствовала вину.
Доведенная до отчаяния невыносимыми условиями жизни, она попыталась воспользоваться доверием Люси, но внутри себя все равно понимала, что так нельзя. И когда Люся погибла, совесть начала мучить Регину. Но даже в этой ситуации она все-таки не отказала себе в удовольствии немного измазать Михаила – не могла ему простить того, что он пытался забрать у нее часть Люсиного времени и внимания.
– Она ничего подобного мне не говорила. Вообще о себе почти не говорила, разве что рассказала о том, что ухаживает за неходячим дедом. Это, в сущности, все, что я знаю о Регине Валовой, кроме того, что она была редактором всех книг Анастасии Ромашкиной. Если хотите, я могу предоставить запись нашей беседы.
– Хочу.
Настя пожала плечами.
В сущности, запись разговора с Региной ей не была нужна, она и делала-то ее только для создания видимости работы. Все, что было нужно, она уже перенесла в блокнот, так что никакой ценности аудиозапись для нее больше не представляла.
– Вы сказали, что виделись дважды. О чем был второй разговор? – спросил Сайков, делая какие-то пометки в записной книжке.
– О том же. Мы не успели полноценно пообщаться в издательстве, Регина не могла уделить мне достаточно времени, потому встретились в ресторане. Но разговор снова шел только об Анастасии Ромашкиной.
– Ну, допустим. Скажите, Анастасия Евгеньевна, а у вас лично какое впечатление сложилось о Регине Валовой?
– Подозреваю, что все, с кем вы успели поговорить до меня, в один голос охарактеризовали Регину как неприятного человека, с которым трудно общаться? – усмехнулась Настя, вспомнив, что именно так ей отрекомендовал Регину ее непосредственный начальник Петр.
– В целом… да, именно так. А вам показалось, что она другая?
Настя помолчала. Ей не очень хотелось делиться впечатлениями с оперативником, почему-то казалось, что это некрасиво – Регина никому не говорила о своих проблемах, и теперь Настя, ставшая обладательницей этой информации против своей воли и совершенно случайно, будет обсуждать ее с кем-то таким же посторонним.
– Мне показалось, что она очень одинокая и несчастная. У нее тяжелая жизнь, много работы и мало времени, которое она могла бы посвятить себе. Вот и все. – Она снова пожала плечами. – Человеку просто тяжело жить, но она не считает нужным говорить об этом вслух, а окружающие принимают это за неуживчивость, высокомерие, гордыню.
– То есть вы думаете, что, к примеру, денег у нее больших не было?
– Я не думаю, она об этом совершенно четко сказала – ни на что не хватает, потому что дед болен, ему многое нужно, а пенсия совсем крошечная. И зарплата, судя по всему, тоже не заоблачная. Вы спрашиваете потому, что отрабатываете версию нападения наркомана?
Сайков удивился:
– Откуда вы знаете?
– Просто подумала, что это наиболее распространенная версия. Но вряд ли в квартире, где есть лежачий больной, могут быть большие суммы.
– Наркоманам любая сумма большая, когда речь идет о ломке и покупке дозы. Но мне, если честно, тоже не показалось, что это дело рук наркомана, слишком сложно. И следы на теле говорят о том, что работал там профессионал – человек, знающий, как правильно причинить боль и не дать умереть сразу, до того, как будет получена нужная информация. Так что версию с наркоманом я бы лично вообще не рассматривал.
«А вот это уже кое-что, – про себя отметила Настя. – Похоже, мне удастся приблизиться к разгадке смерти Анастасии Ромашкиной куда быстрее, чем полиция найдет того, кто убил Регину. А убили ее, как мне кажется, из-за Анастасии. И Михаил здесь совершенно ни при чем».
– А вы не думаете, что убийство Регины может быть связано со смертью Ромашкиной? – осмелев, спросила она у Сайкова.
Тот оторвался от записной книжки и с интересом посмотрел на собеседницу:
– Почему вы так решили?
– Да не решила я, просто спросила. Понимаете, сперва умирает Ромашкина – при довольно странных обстоятельствах умирает молодая женщина, у которой особенных проблем со здоровьем нет, и я даже знаю, что протокол вскрытия никому не показывали и о причине смерти не сообщили. Следом, буквально через несколько дней, находят мертвой ее редактора, человека, который видел все тексты, написанные Ромашкиной, и был с ней в приятельских отношениях. Причем на теле последней – следы пыток, это вы мне сказали. Ну, у вас не родился вопрос?
– Родился, – кивнул Сайков. – Вы точно журналист?
– Точно. Но я имела в виду другой вопрос.
– Да я понял. Просто не сразу понял, как вы до этого дошли. Но я не знаю обстоятельств дела о смерти Ромашкиной, от вас услышал да в газете на днях читал, потому как-то в голову не пришло связать одно с другим. – Он смешно почесал затылок и сморщил нос: – Похоже, что дело Валовой у нас заберут, если решат объединить. А вы молодец, хорошо соображаете.
– Я привыкла систематизировать информацию, иначе хорошей статьи никогда не напишешь.
– В общем, спасибо вам, Анастасия Евгеньевна, вы мне очень помогли, – поднялся из-за столика Сайков. – Если будут вопросы, я вам позвоню.
– Не исключено, что я на днях уеду домой.
– Ничего, обсудим по телефону.
Настя поднялась к себе в номер, разделась и расположилась на кровати, поджав ноги по-турецки. На подушке перед ней снова появился блокнот, в котором она уже привычно начала строить схему и размещать всю полученную за сегодняшний день информацию. И чем больше она писала, тем яснее картина представала перед ее глазами. И многие вещи, казавшиеся до этого момента непонятными, вдруг оказались такими простыми и лежавшими буквально на поверхности, что Настя устыдилась собственной слепоты.
Как вообще можно было не заметить настолько очевидных фактов? Как можно было дать запутать себя собственным эмоциям и пойти вообще не по тому пути?
Она чуть не наделала очередных глупостей, поддавшись чувствам. Неумение вовремя включить голову и перестать слушать сердце всегда подводило Настю и заставляло потом долго себя поедать изнутри. Сейчас же она поняла – надо действовать. Надо немедленно действовать, пока не стало поздно.
Выдернув из шкафа первый попавшийся свитер и джинсы, Настя быстро оделась, взяла блокнот и спустилась на ресепшн. Там, показав паспорт, она узнала номер, в котором остановился Захар, и поднялась к нему.
Перед самой дверью замерла на секунду, перевела дыхание и постучала.
– Кто там? – раздался голос мужа.
– Захар, открой, это я.
Выражение лица, с которым он открыл дверь, сказало Насте всё. Он не ждал ее, не мог представить, что встретит ее здесь, что она может сделать что-то, не обсудив с ним.
– Ты… как здесь?
– Можно я войду?
Захар посторонился, впуская жену в номер.
Настя села в кресло, положила блокнот на стол и сказала:
– Нам надо серьезно поговорить, Захар.
– О чем? – присаживаясь на край кровати, спросил он.
– О том, что ты настолько мне не доверяешь, что три года вынужден изворачиваться, врать и сочинять сказки. Неужели ты считаешь меня настолько глупой?
Захар уставился на нее непонимающим взглядом:
– Погоди… о чем речь вообще? И как ты в Москве-то оказалась, я не понял?
– Не понял? А ты подумай. Что, по-твоему, могло заставить меня сесть в самолет и лететь туда, где находишься ты? Наверное, твое вранье про командировку?
Вид у Захара сделался виноватым, и опущенная голова была лучшим свидетельством того, что ему неприятно и совестно.
– Я могу объяснить.
– Да, ты уж, пожалуйста, потрудись, а то ведь я невесть что могу придумать.
Захар молчал, глядя под ноги, словно старался запомнить рисунок на полу. Было очевидно, что он не знает, с чего начать этот разговор, как вообще его построить.
– Ты не мучайся, – пожалела мужа Настя. – Я знаю все, что на самом деле происходит. Так что говори правду, так будет проще – не запутаешься потом.
– Я не мог сказать тебе, куда и зачем еду. И до сих пор не могу.
– Захар, прекрати. Я сказала, что все знаю. И то, что тебя связывало с писательницей Ромашкиной, о которой ты никогда, по твоим словам, не слышал. И то, что ты теперь отчаянно ищешь выход из сложившейся ситуации. И даже то, что ты три года врал мне о том, что понятия не имеешь о том, где сейчас Стаська и чем занимается.
На Лаврова было больно смотреть. Его давно не припирали к стенке, и особенно этого не делала Настя. Он привык к тому, что жена занимается домашним хозяйством и совершенно не влезает в его дела, если только это не касается каких-то выходов или мероприятий, на которых Захар должен выглядеть прилично. И вдруг она появляется на пороге его номера и заявляет, что знает все, что он так старательно скрывал от нее три года.