Газеты оказались разные, и русскоязычные тоже были, я откладывала их в отдельную кучку до тех пор, пока не наткнулась на какой-то бульварный листок с заголовком «Череда смертей в книжном мире».
Не знаю, почему именно этот заголовок так привлек мое внимание, но я перестала перебирать газеты, а развернула ту, что держала в руках, и, пробежав глазами первые строки, почувствовала, что сейчас упаду в обморок.
Эта статья имела ко мне непосредственное отношение, хоть автор этого и не знал.
Дело в том, что теперь я не журналист, а писательница. Но на моих книгах красуется фотография совершенно другой женщины, пусть и отдаленно напоминающей меня. Она дает интервью, тексты которых для нее пишу я, она выступает на презентациях моих книг, используя готовые фразы и наработанные штампы, автором которых тоже являюсь я. И никому никогда не придет в голову, что журналистка Станислава Казакова, писательница Анастасия Ромашкина и черногорская домохозяйка Юлиана Загурская – один и тот же человек.
Об этом знают только мой близкий друг Захар Лавров и мой издатель Тимофей Престольный. Даже Настя, жена Захара и моя единственная подруга, не представляет этого. И не знает, где я живу и что со мной стало.
Наверное, из угрызений совести я взяла ее имя в качестве псевдонима для книг – это вроде как мой способ еще раз извиниться перед ней за все, что ей пришлось пережить.
И вот теперь я увидела, что Тимофей мертв. Более того, мертва и та, кого считают Анастасией Ромашкиной, – эту информацию я почерпнула из текста статьи.
Бросив беглый взгляд на дату, я ужаснулась – газета вышла в ноябре прошлого года… Полгода! Черт возьми, полгода я жила в полном неведении… Деньги мне приходили регулярно, и я вообще ни о чем не задумывалась, а, видимо, зря. И тут я вдруг поняла, что последний телефонный звонок от Захара был как раз в ноябре. Он не отвечал на мои письма, но в этом ничего странного не было – я отсылала текст, и всё. Ну не о погоде же нам было разговаривать…
Однако такую вещь, как смерть издателя и моей «вывески», Захар просто обязан был мне сообщить, потому что меня это как-никак касается в первую очередь.
– Господин Штефан, я могу взять себе это? – спросила я, показывая газету, когда хозяин принес нам кофейник и чашки.
– Конечно, берите. Вы чем-то взволнованы, мадемуазель? У вас очень бледное лицо, – заметил он, наливая кофе.
– Ой, правда! – воскликнула отвлекшаяся от телефонного разговора Лизель. – Ты стала очень бледная, Юлиана. Что-то случилось? Ты себя плохо чувствуешь? Это из-за мотоцикла?
– Нет, что ты… я всю ночь работала, может, поэтому… – Я потерла пальцами виски. – Надо выпить кофе.
Лизель буркнула что-то в телефон и отложила его на край стола.
– Петер иногда просто невыносим, – надув губы, заявила она, выбирая пирожное на большой тарелке. – Все мужчины такие?
– Наверное, нет, – выдавила я улыбку – меньше всего на свете мне сейчас хотелось разговаривать о Петере и мужчинах, и вообще разговаривать с кем бы то ни было на любую тему.
– Юлиана… я вижу, что ты чем-то расстроена, – оставив в покое пирожные, сказала Лизель серьезно. – Если тебе тут не нравится, мы можем поехать домой.
– Нет, что ты… мы должны попить кофе, ведь за этим приехали.
– Я чувствую себя виноватой, – не унималась соседка. – Вытащила тебя сюда, а ты работала всю ночь… Я иногда совершаю глупые поступки, папа прав.
– Прекрати! Ты не связала меня и не привезла силой. Правда? Я сама села на твой мотоцикл. Так что расслабься и пей кофе. И пирожное съешь, вот это, с шоколадным кремом, мне оно кажется очень вкусным.
На лице Лизель снова появилась беззаботная улыбка, она взяла пирожное и, откусив, зажмурилась:
– О боже… кажется, ничто на свете не радует меня так, как сладкое…
«Счастливая девочка, – подумала я, глядя на нее едва ли не с завистью. – Мне уже давно ничто не приносит радости. И, кажется, никогда уже не принесет».
Оказавшись дома, я постаралась успокоиться и прочесть статью. Для этого мне понадобилось собрать в кулак всю силу воли – строчки прыгали, текст расплывался.
Нет, надо взять себя в руки. Сигарета не помогла, пришлось налить немного виски.
Почувствовав, что отпустило, я снова взяла газету и внимательно прочла все до последней строки. Черт возьми, а ведь все хуже, чем я думаю… Погибли три человека – издатель, «Ромашкина» и ее редактор.
Я почему-то вдруг почувствовала себя кеглей в кегельбане – вот стою я, вот Захар, вот Настя… а вот лежат сбитые метким ударом шара эти трое… и вот уже полгода никаких вестей от Захара…
Скомкав газету, я взяла телефон и по памяти набрала номер, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле, готовое от ужаса выскочить наружу.
– Алло, – сказала трубка голосом Захара, и я вдруг бессильно опустилась на пол, не в силах вымолвить ни слова. – Стася… это ты. Стася? – Вот уже три года меня никто не звал этим именем, мне уже начало казаться, что оно не мое.
– Это я… Захар… – выдавила я сиплым голосом – когда-то давно, в моей прошлой жизни, я сорвала связки и очень долго не говорила нормально, потом прошло, но в моменты сильного напряжения голос пропадал и становился похожим на сипение.
– Что с тобой? Что-то случилось? – обеспокоенно спросил Лавров.
– Со мной – нет… а у вас все нормально?
– Да вроде все…
– Не ври! – взвизгнула я, понимая, что ближайшую пару недель мне обеспечено полное молчание, иначе голос не восстановится. – Не ври мне, Захар, я все знаю! Как ты мог скрывать это целых полгода?
– Откуда ты узнала? – ровным голосом спросил Захар, чем еще сильнее взбесил меня.
– А не должна была? Как долго еще ты собирался скрывать это от меня?
– А позволь спросить, чем думала ты, когда навешивала при помощи своего романа мишени на Тимофея, меня и даже на Настю?
– Что?!
– А что слышала. Каким образом ты ухитрилась переправить «Охоту на лебедей» Тимофею, минуя меня?
– Что?! «Охоту на лебедей»? Я не отправляла ее.
– Стася, не пытайся убедить меня в том, что я сошел с ума. Роман с этим названием вышел как раз за пару недель до того, как началась вся эта карусель. Если ты не отправляла его, то как он попал в печать?
Я нажала на громкую связь, положила телефон на пол и вцепилась в волосы:
– Захар, я клянусь тебе – этот роман вообще не должен был кто-то увидеть, даже ты! Я не отправляла его Тимофею, зачем? Я же не идиотка! Я написала его для себя, просто чтобы помнить… и, конечно же, не собиралась публиковать. Я не знаю, как доказать тебе, что я не вру.
Захар молчал, и в его молчании я отчетливо слышала недоверие и раздражение.
– Лавров… ну почему ты молчишь? – просипела я, чувствуя, как щиплет в носу.
– Я не знаю, что тебе сказать. Посмотри на произошедшее моими глазами и поймешь, почему я сейчас молчал.
– Я не знаю, как доказать тебе, что я не делала этого. Но мне обидно, что ты считаешь меня способной на подобное. Подставить тебя и Настю… Ты серьезно, Захар?
Он снова молчал, и я поняла, что сейчас разговор не склеится. У него есть какая-то своя правда, и мою он принимать во внимание совершенно не хочет. А оправдываться за то, чего я не делала, мне было неприятно.
– Хорошо, как знаешь, – произнесла я. – Надеюсь, у вас действительно все в порядке. И еще… буду очень признательна, если обо всем, что мало-мальски касается меня тоже, ты будешь сообщать мне сразу, чтобы я не узнавала об этом из газет спустя полгода.
Сбросив звонок, я заплакала. Захар был одним из тех немногих людей, кого я считала своими друзьями, и сознавать, что он считает меня способной на подлость, оказалось так больно…
Но как могло случиться, что роман, который я написала просто для себя, попал к издателю? Там было такое, за что Захар имел полное право вообще больше никогда со мной не разговаривать, и я совершенно уверена в том, что не отсылала его, не отсылала!
На всякий случай я решила проверить почту за последний год. Это не составило большого труда, потому что адресат у моих писем один.
Разумеется, никакого письма Тимофею с текстом романа в отправленных письмах не обнаружилось, для верности я проверила и корзину, потому что не имела привычки ее очищать, но и там ничего не было.
Единственное письмо, отправленное мной Тимофею, а не Захару, содержало в себе правку к роману «Запах грязных денег», и это никак не могло быть «Охотой на лебедей». Чертовщина какая-то…
Но раз роман вышел, стало быть, все последующие события так или иначе связаны с его выходом. Кому-то он попал в руки… кому-то, кто был в курсе событий в моем родном городе три года назад. И этот человек все понял и начал действовать. И ничего хорошего из его действий для нас всех не последует.
Три человека мертвы… Кто следующий?
Нет, я не могу сидеть здесь, в Черногории, и ждать, пока кто-то сообщит мне… Так, об этом думать нельзя. Надо действовать.
Я три года не была в России. Год жила в Юрмале, потом переехала в Черногорию и ни разу за это время даже мысленно не вернулась домой.
Как ни удивительно, мне не снились ночами березки и вся та сентиментальная чушь, что называется ностальгией. Мне снилось другое… могила на кладбище в Сибири, куда мне даже поехать нельзя. Мой любимый человек. Мой Алексей. Во сне я всегда видела его только живым, таким, каким запомнила, каким хотела бы видеть еще много лет. Не сложилось.
Смахнув непрошеные слезы, я вышла из самолета в телетрап и двинулась в толпе прилетевших в здание аэропорта. До рейса на Урал оставалось еще три часа, смысла выходить на улицу не было, разве что покурить. Ничего, Москву вспомню, когда буду возвращаться.
На паспортном контроле меня долго не задержали – гражданка Черногории Юлиана Загурская ни у кого особенного интереса не вызывала, но это и к лучшему. Я все еще не могла привыкнуть к новому изображению в зеркале и к новому фото в паспорте, но пограничники меня прежнюю, конечно, не знали.
Чтобы скоротать время до вылета, я прогулялась по терминалу, в котором не была три года.