Здесь все сильно изменилось, как будто я попала в другой аэропорт. Появились новые магазинчики, новые кафе, рестораны. Есть я не хотела, потому пошла в книжный, где обнаружила целую полку со своими романами. А вот и злосчастная «Охота на лебедей», надо же…
Моя рука непроизвольно потянулась к полке и вынула книгу. Это так странно – держать в руках то, что сама когда-то написала. На задней обложке была фотография.
Я долго ее рассматривала, испытывая чувство вины перед женщиной, которую даже не знала. Она погибла по нелепой случайности, объяснить которую я не могу до сих пор.
Получается, что это я убила ее, хоть и не хотела этого.
Интересно, какая она была, чем интересовалась, о чем мечтала? Каково ей было жить не своей жизнью, выдавать себя за ту, кем не являлась? Что она чувствовала, выдавая заученный текст о работе над очередной книгой?
Сейчас идея, автором которой был Захар, уже не казалась мне такой удачной, но кто мог знать, что все повернется таким образом? И теперь мне нужно защитить Захара и Настю, только я пока не придумала как.
Книгу я все-таки купила – просто на память, у меня не было ни единого экземпляра, так пусть хоть что-то.
Этот роман стал поистине судьбоносным, и не в самом хорошем смысле этого слова.
В пункт назначения я прилетела около девяти вечера, взяла такси и поехала к Лавровым. Они меня, конечно, не ждут, но так будет лучше.
Я смотрела из окна машины и не узнавала город, в котором бывала очень часто. Сейчас бы по старой привычке завернуть в кафе, заказать сто граммов коньяка и какую-нибудь ветчину, посидеть, расслабиться, и чтобы Настя сидела напротив с чашкой чая…
Мы очень плохо расстались с ней три года назад, холодно, как чужие. Но я не была виновата в том, что ее бурный роман оказался всего лишь прикрытием для человека, охотившегося за мной.
Я могла, конечно, позволить ей тешить себя иллюзиями о том, что Глеб просто исчез, но не хотела, чтобы она из-за этого подонка разрушила свой брак с Захаром. А Настя… она обвинила меня в том, что я разрушила ее жизнь из зависти, лишила надежды на будущее с человеком, которого она полюбила, из нежелания потерять возможного кавалера… Господи, какой же бред!
Если бы Глеб был единственным мужчиной в моей жизни, я ни за что бы не согласилась иметь с ним что-то общее, потому что он был одним из тех, из-за кого погиб мой Алексей.
Я не стала объяснять это Насте, понимая, что только лишний раз задену ее и так раненую гордость.
Три года молчания. Три года тишины между людьми, которые прежде были очень близки.
Как она отреагирует на мое появление сейчас? Как бы я отреагировала? Не угадаешь.
Вот и знакомая дверь, знакомый коврик у порога – ничего не изменилось. Моя рука пару раз тянулась к звонку, но повисала, так и не нажав на кнопку.
Наконец я сумела овладеть собой и решительно ткнула пальцем в красную пуговку. Через минуту раздались шаги, и голос Насти спросил:
– Захар, ты снова без ключей?
Замок щелкнул, дверь открылась, и на пороге возникла Настя в пестрой сине-голубой пижаме.
При виде меня рот ее чуть приоткрылся, на лице появилось растерянное выражение, и вдруг она разрыдалась, закрывшись ладонями.
– Войти-то можно? – спросила я снова осипшим голосом – наверное, никогда теперь не избавлюсь от этой ужасной патологии.
Она молча втащила меня в квартиру вместе с чемоданом, захлопнула дверь и, обхватив меня обеими руками, продолжила рыдать, заливая слезами мою макушку, в которую упиралась подбородком.
– Ну, что ты ревешь? – Я попыталась высвободиться из ее объятий, но Настя не выпускала, словно боялась, что я исчезну, если она вдруг ослабит хватку. – Лаврова, мне дышать нечем… духи у тебя кошмарные…
– Дура, это «Диор»… – вытирая слезы одной рукой, а другой продолжая держать меня, пробормотала Настя.
– Терпеть не могу их духи.
– Это на самом деле ты, – как-то удовлетворенно произнесла она, как будто до этого у нее были сомнения. – Только тебе может прийти в голову с порога обхамить мои духи, ты всегда так делала.
И мы рассмеялись, снова обнявшись.
У меня было ощущение, словно с плеч упал тяжелый рюкзак и теперь я могу свободно дышать и двигаться.
– Но как ты… почему? – проглатывая часть слов, как делала всегда, волнуясь, спрашивала Настя, пока я снимала кроссовки и закатывала чемодан в комнату.
– Соскучилась. А Лавров где?
– На работе. Это депутатство его до добра не доведет, слишком уж близко к сердцу он все принимает. Ты его не узнаешь – похудел килограммов на десять, не то что некоторые. Такое ощущение, что эти десять ночью перешли ко мне.
Она надула щеки, хлопнула себя по бокам, и у меня внутри защемило от воспоминаний – Настя всегда так делала, когда не могла похудеть и огорчалась по этому поводу. Странно, что за столько лет борьбы с лишним весом она так и не поняла, что ей это просто-напросто не нужно.
– Как хорошо, что ты приехала, – сказала Настя, рассматривая меня. – Изменилась…
– Я же три года такая, а все равно никак не привыкну пока, – призналась я, расстегивая замки на чемодане, чтобы достать халат и переодеться.
– Мне волосы твои совсем не нравятся.
– Мне тоже. Но ничего не поделаешь.
Короткая каштановая стрижка сменила мои рыжие от природы волосы, она не очень шла мне, но делала неузнаваемой, пришлось смириться.
Жаль, конечно, цвет у меня был редкий, такого не добьешься даже при помощи самых лучших красок. Но когда речь идет об опасности для жизни, цвет волос и их длина – последнее, о чем сожалеешь.
– Ты, конечно, не голодна, как обычно, но с удовольствием бы выпила коньячку? – спросила Настя, пока я переодевалась в ванной.
– Угадала.
– Тогда, может, не будем ждать Захара?
– Слушай, на дворе почти ночь, тебе не кажется, что ему пора бы вернуться? – выходя в кухню и усаживаясь за стол, спросила я.
– Он иногда приходит за полночь, ничего удивительного.
– Да? А я бы напрягалась, наверное. – Я взяла с подоконника пепельницу, закурила.
Настя крутилась по кухне, накрывая на стол, а я поражалась тому, что ничего вообще не изменилось. Как будто прошло не три года, а пара месяцев, как бывало раньше.
Настя, почти прежняя, расставляет тарелки и стаканы, Захар работает, пусть и не дома, я курю, сидя на любимом стуле в углу возле окна…
Неизвестно только, как отреагирует, вернувшись, на мое появление Захар. Такое ощущение, что Настя то ли не в курсе, то ли относится ко всему иначе, чем Лавров.
– Знаешь, я только теперь поняла, что, наверное, тоже стоило напрягаться, – нарезая огурец тонкими ломтиками, сказала Настя. – Мы так давно женаты, что перестали относиться друг к другу как к чему-то ценному, скорее – как к привычному. А так нельзя.
– Что, Лавров решился и завел роман?
Настя обернулась и потрясла головой:
– Ну, что ты… нет, конечно. Но мне на секунду показалось, что так и было.
– И ты испугалась?
– Не то слово. Очень страшно быть одной. Даже не так – страшно остаться одной после стольких лет, когда рядом кто-то был.
Я вздохнула.
Ничего не изменилось и, наверное, уже не изменится. Психолог в клинике, где я делала пластическую операцию, как-то рассказал мне о такой вещи, как тактильная депривация, и сказал, что это понятие вполне применимо и к отношениям тоже.
Потребность заткнуть дыры в себе кем-нибудь, все равно кем – лишь бы хоть на какое-то время не быть одной и не чувствовать себя решетом, сквозь которое, как вода, утекает жизнь.
Вот Настя как раз яркий пример. Она ведь и в тот злосчастный роман с Глебом кинулась как раз поэтому – хотела избавиться от внутреннего одиночества и потому охотно верила каждому слову, которое произносил этот проходимец.
Мне казалось, что эта история должна была научить ее чему-то, но нет. А это значит, что будет следующий Глеб – если Захар не перестанет так много работать и так мало уделять времени собственной жене.
– А ты так и не сказала, чего вдруг прилетела, – услышала я и вздрогнула:
– Что?
– У тебя что-то случилось? Три года ни слуху ни духу – и вдруг нарисовываешься на пороге, – откупоривая коньяк, повторила Настя. – Что произошло?
Ну, кажется, наш разговор состоится чуть раньше, чем мне бы хотелось, и без участия идейного вдохновителя, но ничего не поделаешь.
– Мне казалось, что случилось как раз у вас. А меня вынесли за скобки, словно эта ситуация ко мне не имеет никакого отношения. – Я взяла новую сигарету, щелкнула зажигалкой.
Настя села за стол напротив меня, разлила коньяк в рюмки, подняла свою:
– Давай-ка сперва выпьем, а потом будем разговаривать. В этот раз у меня тоже есть что тебе сказать.
Я пожала плечами.
Собственно, ради этих разговоров я и прилетела сюда, отлично понимая, что и свою жизнь подвергаю опасности, да и Насте с Захаром могу добавить проблем к тем, что уже у них имеются.
Мы выпили, я почувствовала, как стало горячо внутри, как зашумело в голове. Вкус коньяка мне никогда не нравился, нравилось ощущение, которое оставалось после него.
Настя отставила рюмку, страдальчески сморщилась – она крайне редко пила спиртное, считала калории.
– Знаешь, чего я никак не могу понять до сих пор? – спросила она, взяв мою тарелку и накладывая в нее салат и кусок запеченной семги с орехами и фасолью. – Как вы смогли так ловко договориться за моей спиной? Ну, с тобой все ясно – мы расстались далеко не на позитивной ноте, ты имела право обидеться, я понимаю. Но Захар?
– Захар не хотел, чтобы ты волновалась, – принимая из ее рук тарелку, сказала я. – Он прекрасно понимал, что ты кинешься давать советы, говорить, как лучше – ну, ты ведь сама за собой знаешь такую привычку, правда? А у него была четкая стратегия, продуманная до мелочей, и твои попытки внести в нее коррективы неминуемо закончились бы очередным скандалом. Ну, и потом… мы-то с ним отлично понимали, что вся эта история слегка небезопасна.