Почта оказалась даже не корпоративной, а личной, что существенно улучшало ситуацию – корпоративную почту взломать проще, если в этом есть особая нужда.
– Как ты это добыл? – рассматривая запись, спросила я.
– Ловкость рук. Все, выметайся, я буду посуду мыть.
– Мешаю? Я надеялась здесь поработать, курю ведь.
– Хорошо, устраивайся, только комментариев не отпускай, ненавижу, когда под руку говорят.
– Ты моешь посуду каким-то особенным способом?
– Вот, уже началось! Короче, Казакова, садись и работай, но молча, – предупредил Олег, повязывая вокруг бедер фартук.
Я сходила за ноутбуком, расположилась за столом и защелкала клавишами.
Во время работы я настолько уходила в текст, что переставала видеть, слышать и реагировать на происходящее вокруг меня.
Сигарета вставлялась в уголок рта автоматически, зажигалка щелкала сама по себе, пепельница оказывалась точно там, куда должен был упасть столбик пепла. Не существовало ничего – только текст на экране ноутбука. Поэтому, когда Олег положил руку на спинку стула и, наклонившись, через мое плечо заглянул в экран, я, даже не испугавшись, а возмутившись таким грубым вторжением в мой мир, дернулась всем телом, едва не разбив Самарину лицо головой.
– Спятила? – отпрянув назад, удивился он. – Я ж просто посмотреть хотел.
– Прости… когда работаю, ничего не слышу и не вижу. Если хочешь, почитай, я пока чаю налью. Только это пока еще очень сыро…
– Я переживу, – заверил Олег, усаживаясь на мое место и придвигая ноутбук ближе.
Я размяла затекшие ноги, потерла глаза, подумав, что надо бы заморозить немного ледяных кубиков, иначе завтра утром я вообще веки разлепить не смогу, а холодные компрессы на ночь здорово помогали бороться с усталостью глаз и противным ощущением песка в них. Формочки в морозилке нашлись, я наполнила их водой и вставила обратно.
Чай показался странным на вкус, но это, скорее, можно было отнести к последствиям выкуренной почти полностью пачки сигарет. А Олег все читал, подперев кулаками щеки.
– Самарин, ты по слогам, что ли, читаешь? – не выдержала я, так как мне не терпелось закончить первый вариант статьи сегодня, чтобы завтра с утра уже заняться чистовой редактурой.
– Как умею, – не отрывая взгляда от монитора, произнес Олег. – Не мешай, закончу скоро.
Пришлось сесть напротив и взяться за телефон.
У меня давно не было аккаунтов в соцсетях, что для журналиста, конечно, нонсенс, но после определенных событий я опасалась светиться в Интернете – просто на всякий случай. Поэтому довольствовалась лишь чтением новостей.
Сегодня, как назло, ничего интересного вообще нигде не происходило, я полистала ленту и отложила мобильный на край стола, взяв из пачки очередную сигарету.
– Положи на место, – раздалось из-за ноутбука. – Ты курила три минуты назад.
– О господи… – пробормотала я, но сигарету в пачку вернула. – Никогда не замечала, что ты такой нудный и правильный.
– Ты просто мало меня знаешь. Помолчи пять минут, я сбиваюсь с мысли.
Я только фыркнула – с мысли он сбивается, Спиноза нашелся.
Допив чай, я украдкой сделала снимок и отослала фотографию Самарина Насте, не сопроводив ее никакой подписью.
Подруга ответила через пару минут: «Кто это???»
«Друг», – отослала я и тут же получила ехидное: «Ну, конечно, это теперь так называется? Ну правда – кто это?»
«Друг Алексея».
Настя ничего больше не ответила, видимо, решила, что я снова вру и скрываю истинное положение вещей. И я в принципе понимала ее – Самарин был очень привлекательным мужчиной, от которого веяло надежностью, спокойствием и уверенностью, с таким любая женщина чувствовала бы себя именно женщиной.
– Н‑да… – потягиваясь, протянул Олег.
– В смысле?
– Сильна ты, мать, ярлыки вешать, причем не впрямую, а так, что вывод сам собой напрашивается. После такого Комаровскому никто руки не подаст.
– Ой, да брось ты, – поморщилась я. – Ты все живешь по вашим с Алексеем понятиям о мужской чести и чести офицерской, а большинство давно на это, сам знаешь, что положило. Так что нормально все с Комаровским будет, пока Следственный комитет не присватается, а это и есть моя конечная цель. Было бы, конечно, неплохо еще и на суд попасть, сесть напротив и смотреть ему в глаза, чтобы места не находил, но тут уж, конечно, не мне решать.
– Прекрати! Я пообещал, что с тобой ничего не случится.
– Я тебе верю, Олег. – Я встала и подошла к нему вплотную, положила руки на плечи. – Ты единственный, кто его не предал. Значит, и меня тоже не предашь.
Самарин накрыл мои руки своими, чуть сжал:
– Не сомневайся, Стаська.
Мне показалось, что в его глазах я на секунду увидела что-то такое, от чего старалась убежать все эти годы.
Мне вдруг стало как-то неловко, кажется, даже щеки покраснели, и я аккуратно высвободилась из рук Олега:
– Пойду прилягу… голова что-то… – и почти бегом скрылась в своей комнате.
Больше я в этот вечер из комнаты не вышла. Лежала в темноте, глядя в потолок, и все думала, думала… Ничего ценного в этих мыслях не было, и утром я даже не могла вспомнить, что же так занимало мою голову.
Главреду я решила сперва написать. Он должен был помнить меня: в свое время я сотрудничала с его газетой и делала для нее пару громких расследований.
Звонить не хотела – для этого нужна была сим-карта, которую я потом выброшу, светить собственный номер не казалось мне блестящей идеей.
Интересно, можно ли здесь купить карту, которую не надо привязывать к паспорту? В Москве такое запросто осуществлялось в том же переходе у Павелецкого вокзала, например, надо спросить Олега, он-то должен знать.
Составив текст письма из обтекаемых фраз и намеков на сенсации, я нажала «отправить» и с чувством выполненного на сегодня долга отправилась в кухню готовить ужин.
Мне почему-то вспомнилась фраза Олега о том, что ему всегда хотелось приходить в квартиру, где пахнет свежей едой, и мне совершенно не сложно было эту мечту реализовать.
Человек много и тяжело работает, он в постоянном напряжении, так почему не устроить ему праздник хотя бы на то время, пока я здесь?
Олег обрадовался так явно, что мне стало неловко – выглядело, словно я начинаю чувствовать себя хозяйкой в его квартире и пытаюсь прибрать к рукам самого Самарина.
– Ты чего мрачная такая? – спросил он, переодевшись и усаживаясь за стол.
– Настроение не очень.
– Да? Случилось что-то?
– Пока нет. Написала редактору замануху, жду ответа.
– Клюнет, – уверенно сказал Олег, накладывая себе салат. – Там, где пахнет жареным, любой хочет первым оказаться.
– А я не уверена. Знаешь почему? Он знает, что я, чуть что, опять где-то растворюсь, опыт есть. А он останется здесь, в окружении тех приятных людей, о которых выйдут статьи в его газете. Ну, как в пруду, полном крокодилов, плавать. Понимаешь? И эти милые зверюшки в любую секунду могут откусить и руки, и ноги, и голову. Я бы не согласилась.
Олег отложил вилку, сцепил руки в замок и тихо спросил:
– Тогда зачем ты это замутила, если не уверена в успехе? Если сама не веришь, что получится?
– Да не в том дело… я раскисла что-то… наверное, это было плохой идеей – сюда приехать и здесь писать, меня тут атмосфера угнетает.
– Какая атмосфера? Ты из дома не выходишь, города не видела – при чем тут атмосфера?
Я подняла на него глаза:
– Не понимаешь, да? Он здесь жил, ходил по этим улицам… даже на вот этом стуле сидел…
– Сидел он всегда там, где я сейчас сижу, так что расслабься. И не разочаровывай меня, пожалуйста, я считал, что ты сильнее.
– А тебе в голову не приходила мысль, что я устала быть сильной? Я три года буквально за волосы себя держу, чтобы не скатиться никуда, не начать заливать тоску коньяком. Думаешь, это большое счастье – быть сильной? Я бы с удовольствием была слабой, но не могу уже, привыкла. Да и сожрут.
– Пока есть я – не сожрут, – снова уткнувшись в тарелку, буркнул Олег. – Просто не раскисай, ладно? Давай дожмем это дело. Я без тебя не справлюсь, Стаська. Что я могу? Рожи всем начистить? Ну, так где-то на третьей персоне меня и остановят. А ты всех укатаешь, всех, кто остался. И я помогу, прикрою. Только не раскисай, очень прошу.
Я только кивнула – мне очень хотелось плакать, но делать этого уже было нельзя. Пообещала не раскисать.
Странный звонок от Захара раздался дня через три.
Главред молчал, я не знала, чем себя занять, целыми днями драила квартиру Олега и готовила ужины один изощреннее другого. И вдруг…
Захар задыхался то ли от быстрой ходьбы, то ли от волнения, и голос его звучал глухо:
– Мне кажется, до нас добрались.
– В каком смысле?
– Я вчера вернулся домой, Настя сидит на полу в ванной и ревет. Знаешь, истерика – настоящая такая истерика, с криками и вырыванием волос.
– Не понимаю…
– Не перебивай! – рявкнул Захар, и от неожиданности я закрыла рот и превратилась в слух. – Я спрашиваю – что с тобой, она икает, головой трясет и ни слова не говорит. Кое-как успокоил, напоил всякими валерьянками, она немного отошла и рассказывает – мол, ушла утром в салон красоты, пробыла там часа три, ну, ты-то знаешь, как это бывает. Вернулась – на стене в кухне висит другая картина.
Я живо воскресила в памяти небольшую кухню Лавровых и две картинки в рамках «под Прованс», висевшие над столом. На одной – какой-то пейзаж, на другой – букет лаванды, Настя привезла их из Франции, когда была там в пресс-туре, работая в пресс-службе мэрии.
– Короче, той, что с лавандой, не было, вместо нее – что-то абстрактное в тех же тонах. Настя испугалась, решила, что с ума сходит, убежала из квартиры, бродила где-то до вечера, а когда вернулась – все было на месте, как раньше – пейзаж и лаванда.
– Она ключи не теряла в последнее время? – помня о привычке подруги оставлять там и тут то открытую сумку, то кошелек, то банковскую карту, спросила я.