Театральная критика встретила постановку сочувственно. Отмечалось, что она теперь по-новому звучит и по-новому воспринимается. Как писал в "Литературной газете" Юрий Гладильщиков, "в 1982 году "Борис Годунов" имел иной смысл, чем сейчас. Теперь - трагедия в неразумной силе. Тогда - в бессилии, безмолвии народа, за спиной которого вожди-экстремисты ведут кровавые баталии"11.
Я не вижу смысла в подобном противопоставлении. И в 1989 году, и в 1982 году в спектакле присутствовали обе эти темы. В любом случае, трудно уверенно говорить от имени публики, когда никто не проводил и практически не мог проводить социально-психологических исследований зрительского восприятия любимовской постановки, да еще в его динамике и сравнении дня нового, и дня вчерашнего.
На мой взгляд, и в начале 90-х годов еще более, чем прежде, актуально звучат размышления Пушкина-Любимова и о безмолвии народа, и о непредсказуемых опасностях слепого и жестокого русского бунта, провоцируемого экстремистами всех мастей и рангов. И не менее, чем тогда, судьбоносна важна самая проблема нравственного права на власть и нравственности её самой. Я думаю, что именно эта проблема - одна из осевых в спектакле "Борис Годунов" и в образе верховного правителя России, созданного Н. Губенко.
Театральная критика, пожалуй, еще более придирчива и субъективна, чем кинематографическая. В одной из рецензий утверждалось, что исполнитель центральной роли излишне грузен и самодоволен. Вспомним самое элементарное: пушкинскому Борису - 53 года, а Губенко было тогда под пятьдесят. О каком же возрастном несоответствии может здесь идти речь? Да и в исторических хрониках, как и у Пушкина, нет указаний на то, что царь Борис был, так сказать, худощав.
Теперь о самодовольстве. В некоторых сценах его не лишен Губенко-Годунов. Но разве не понятно, что это лишь внешняя маска, защитная реакция на обвалившиеся на царя и все нарастающие напасти, и смертельные угрозы. На репетиции 88-го года Любимов говорил Губенко: "Надо больше маяться... Ты, как зверь в капкане, в кресле должен сидеть. Не можешь вырваться, прирос трон к тебе. Потри виски, кровь у тебя к голове прилила. Не должно быть тут скулежа. Жестко надо играть..."12.
Актер убедительно раскрывает, что сильный и властный Борис Годунов никому не хочет показать свое душевное смятение. Оно же охватило его всецело. И не только потому, что царь мучается раскаянием о совершенном преступлении, - убийстве по его приказу законного наследника престола. Годунов не может понять, почему его не приемлет собственный народ, который вроде бы вчера был ему совсем послушен и пел славу. Так мы снова возвращаемся к размышлениям о владыке и простом люде. То есть это та же тема: всегда ли прав народ, или он может и трагически заблуждаться.
Губенко наделяет своего героя не только царственной статью, но и немалым человеческим обаянием. Не броским, скорее, угадываемым, домысливаем нами, однако все-таки и реально ощутимым. В сцене мучительной смерти Бориса - одной из лучших в спектакле - Губенко почти убирает "физиологию". Он играет до протокольности сдержанно и в то же время эмоционально приподнято, просветленно. Его герой - меж двух миров. Земным миром, насущными тревогами которого он еще живет, и небесным, для которого таких тревог не существует. Там важно лишь одно: жили ли ты по совести, внимал ли Богу, или не внимал. К слову сказать, Борис Годунов был искренне верующим человеком.
Другой вопрос, что Губенко не сразу "разыгрался" в восстановленном спектакле. Прошло немало лет, и что-то утратилось в его актерской театральной выучке. Да и роль чрезвычайно сложная. М. Швыдкой верно подметил, что "на первых спектаклях Н. Губенко недоставало истинно актерской свободы - он и во время действия продолжал выполнять функции режиссера, контролирующего поведение артистов на сцене. Но к концу сезона в его игре обнаружилась счастливая непредсказуемость, сулящая прорывы в неведомые глубины человеческой души, которые и составляют "звездные мгновения" творчества. Н. Губенко прозрел мучительную раздвоенность героя, устремленного в будущее, пытающегося услышать реальные голоса народа и истории и последовать им, но скованного призраками прошлого, толкающими к бездне. Трагическая необходимость и трагическая невозможность истинного покаяния"13.
Основательно разбирала спектакль и Л. Велихов. Он полагал, что "мощный темперамент н. Губенко, сочетающийся с отточенной актерской техникой, движет сцены с участием Бориса Годунова на тонкой грани безусловного его осуждения и пристального вглядывания в психологию личности, захотевшей построить благоденствие на крови замученного ребенка и потерпевшего крах. Именно с достоевской глубиной понимания противоречий, сжигающих поправшего нравственные основы, по-своему крупного и незаурядного человека, решен образ Бориса"14.
Мне не кажется верным замечание критика о "безусловном" осуждении Бориса Годунова. Его нет у Пушкина, нет и у Любимова и Губенко. Трагический герой вообще не вмещается в ригористические, строгие рамки этических оценок, которые обычно легко применимы к персонажам драмы. Еще раз подчеркну: осуждая Бориса Годунова, мы и проникаемся к нему сложным, противоречивым чувством, в котором временами осуждение переплетается с сочувствием, скорбью и даже порою с восхищением. Сошлюсь хотя бы на ту же сцену его кончины. Так и возникает "достоевская глубина" в интерпретации пушкинской трагедии и её центрального образа.
Логика излагаемого материала увлекла меня из начала 80-х годов в их конец. Надеюсь, что читатель простит мне это. Не хотелось прерывать разговор о "Борисе Годунове". Роль главного героя в любимовской постановке - коронная в театральном творчестве Николая Губенко. И, конечно, не вина ни режиссера, ни актера, что выход спектакля в свет задержался на шесть долгих лет. На афише 1988 года отпечатано крупными буквами: "Постановка - Юрия Любимова - 1982 год".
***
В этом же, восемьдесят втором году, Губенко начинает работать над образом Ленина в объемном телесериале режиссера В. Лисаковича по сценарию. Егора Яковлева "В.И. Ленин. Страницы жизни". Судя по собственным высказываниям актера, он хотел сыграть данную роль и отдал ей массу сил и труда.
Не исключено, что современный читатель скептически заметит: хорош ваш лицедей, - то выступает в крамольных, элитарных спектаклях и с властями сшибается в кровь, то им потрафляет, выводя на телевизионный экран обожествляемого вождя революции. Где же он, настоящий Губенко?
Отвечу: и там, и здесь. Мы ничего не поймем как в нашей дальней, так и ближней истории, если будем механически опрокидывать на нее современные представления и оценки.
Истина конкретна, что любил повторять Ленин, и он был здесь абсолютно прав. В ельцинскую эпоху его дела и самая личность подвергалась неуклонно возрастающей, жесткой критике, во многом, хотя и не во всем, справедливой и полезной. Наше общество постепенно освобождалось от языческого культа Ульянова-Ленина. По моему убеждению, он был человеком необыкновенного ума и воли, гением, но человеком. И крайне сложным, противоречивым, совершим во имя народного блага, как он его понимал, немало и добрых дел, и, еще больше, кровавых преступлений. Трагический герой российской и мировой истории, равно как и его детище, Октябрьская революция является трагическим действом. Тем не менее, Ленин есть Ленин. Слепо апологетическое отношение к нему, пройдя фазу полного его отрицания, сменится и уже сменяется отношением более трезвым, объективно-аналитическим, но и не все прощающим, не реабилитирующим эту великую и безумную революцию, и ее главного творца. Тогда, возможно, и обретется истина, или, по крайней мере, стремление к ней.
Но это - особая тема, которой я мог сейчас коснуться лишь вскользь. Подробнее скажу о другом. Десятилетиями из теоретических высказываний Ленина и его политических акций принималось и поднималось на щит лишь то, что в данный момент отвечало узколобым понятиям и прагматическим интересам правящей партийной верхушки. В обществе строго насаждался оскопленный образ идеального вождя.
Но не все получалось у властей так, как им хотелось. В 60-70-е годы в нашей творческой и научно интеллигенции наметилось сильное движение к "подлинному Ильичу", который противопоставлялся мысленно, как Сталину, так и бездарным, корыстолюбивым, некультурным его преемникам. Это движение тоже носило изрядно апологетический характер, но иного типа и направленности. В искусстве немало честных и талантливых авторов пытались разрушить заштампованный образ Ленина, постичь и передать его в более сложных социально-психологических измерениях.
Разумеется, это совершенно не устраивало власть имущих. Им тут можно даже посочувствовать. С одной стороны, они должны были активно поощрять постановку новых фильмов о вожде революции. С другой же, с этими фильмами выходила вечная морока. Чуть-чуть зазевается редактура и бдительные начетчики из Института марксизма-ленинизма, как на экране пробьется не совсем "тот" Ильич. (Справедливости ради отмечу, что в этом институте трудились и серьезные, относительно прогрессивно мыслящие специалисты по ленинскому наследию, только не они делали погоду.)
Подлинным фанатиком ленинской темы в кино являлся Сергей Иосифович Юткевич. Званий и наград у него было много: Народный артист СССР, Герой Социалистического Труда, доктор искусствоведения... Живой классик кино, зачинавший вместе с М. Роммом кинолениниану. Тем не менее, как медленно и тяжело по коридорам высоких инстанций двигался к искомому финишу литературный сценарий, например, "Ленин в Париже" (авторы Е. Габрилович, тоже Герой Социалистического Труда, тоже живой классик, и сам Юткевич).
Сценарий не ахти и какой острый, радикальный, но содержавший в себе, особенно в первом варианте, явственную попытку показать Ленина и в истинно трудных ситуациях, и в сомнениях, печалях, увлечениях. Ни за что! Высокие инстанции, прежде всего, Институт марксизма - ленинизма, которому на отзыв обязательно посылались все сценарии по ленинской тематике, стали бетонной стеной.