Совсем уже не справедлив тот суровый приговор, который назидательно выносится Губенко. "Вместо того чтобы глубоко исследовать поразившие общество в целом негативные процессы, вместо того, чтобы показать роль и поведение властей, огонь направляется в адрес "никудышной" нашей интеллигенции. Здесь создатели фильма полностью, на мой взгляд, солидаризируются с концепцией В. Белова, выраженной в романе "Все впереди", с попыткой переложить ответственность за нравственное падение общества на плечи "интеллигентов". Дачники в "Запретной зоне" говорят: "Мы тоже люди". Авторы фильма с этим не хотят считаться"13.
Современному читателю, вероятно, мало, что говорит упоминание о романе "Все впереди", который в те годы носил знаковый характер. Там в пух, и в прах разносится та московская интеллигенция, которая настроена резко прозападнически. Роман, назойливо тенденциозный, художественно слабый, не украшающий крупного русского писателя Василия Белова. Олицетворение этой, с позволения сказать, интеллигенции служит циник и пошляк Миша Бриш. В финале он собирается эмигрировать в Америку или в Израиль, что крайне возмущает автора.
Ничего и близкому всему этому нет у Н. Губенко. Нет ни в намеке, ни в подтексте. Его дачники рассуждают о собственности, о взятках, о реформах, о необходимости крепкой власти, о распустившейся молодежи, о растущей преступности, но проблемы нынешнего или прошлого славянофильства и западничества никак не присутствуют в их разговорах. И уезжать они из СССР не собираются, они и здесь неплохо устроились.
Причем сам Николай Губенко, при всем своем сильно развитом патриотическом чувстве, искренней и истовой любви к Родине, трезво критичен по отношению к национально-русской мифологии и традиции, если ею пытаются заслониться от кардинального решения насущных социальных проблем. С этой точки зрения особенно характерен финал, данный режиссером, чего не захотел заметить рецензент "Искусства кино", в иронично-саркастическом ключе.
После дежурно восторженного телерепортажа о принимаемых властями решительных мерах по ликвидации стихийного бедствия, когда всех фигурантов заставили говорить в духе лозунговой праздничности, показывается концерт. Им заправляет вездесущий Миновалов. Откровенной издевкой служат его слова, произносимые им по долгу службы пред телекамерой: "... Счастье жить в стране, где чужой беды не бывает. Беда, это как клич, как зов друзей, как говорится, познаются в беде. Иначе, согласитесь, у нас и не бывает". Миновалов косноязычен, но очень "правилен". А сколько подобных "правильных" слов произносили и произносят многие наши творческие деятели, в них не веря? И разве тем самым, не участвуя в идеологическом укреплении системы? И что, не эти ли деятели оформляли и отправляли торжественные ритуалы государственных и партийных мероприятий?
Такие ритуалы едко высмеиваются в фильме Губенко. Звучит торжественно мощный оркестр. Выступает хор. Юный солист старательно выводит:
Вижу чудное приволье,
Вижу нивы и поля,
Это русское раздолье,
Это родина моя!...
Слышу трели жаворонка,
Слышу трели соловья,
Это русская сторонка,
Это родина моя!
Песня чудесная, и искренно она поется, но... Какое уж там приволье. Никуда не уйти от того, что на "русской сторонке" скверно устроена жизнь. В ней так много горя, бесхозяйственности, жесткости, демагогии.
***
Теперь подробнее о том, какой показана в фильме самая интеллигенция. Отмечу, что хамские высказывания в ее адрес произносит, в основном, персонаж явно отрицательный, высмеиваемый в картине. Это - неугомонный отставник Хрисанфов. В прошлом - не то энкаведешник, не то военный из "особщиков". Отдадим ему справедливость, он не лицемер - не скрывает своей скорби о сталинских временах, когда "молодежь по струнке ходила". А ныне она совсем разболталась, чему, по убеждению бравого отставника, способствует "никудышная наша интеллигенция".
Ему возражает все тот же Миновалов: "Здрасьте! Как это мы способствуем?". Виноваты в этом, дескать, чиновники, бюрократы. Хрисанфов: "С чиновников у меня особый спрос". Далее он свысока судит-рядит о творческой интеллигенции, заявляя, что среди нее нет Маяковских, нет Горьких. В беседу вмешивается Неклёсов. Полушутя, полусерьезно он спрашивает: "А где же их взять?" Его оппонент за словом в карман не лазит: "А где мы брали, там и вы. Кто вам мешает? Мы-то старались. Свое дело делали, передавали вам эти палочки, как их?...". Миновалов, ёрничая, подсказывает: "Коха". Хрисанфов, однако, не так прост: "Нет, нет. Не эстафету я хотел сказать, а как их?... Теперь уж ваше время нового человека воспитывать. Молодежь сейчас смотрит, как вы жирком обрастаете".
Думается, я достаточно полно представил позицию Хрисанфова. В ней есть своя правда, и замечание, что новая советская элита "жирком обрастает" бьет не в бровь, а в глаз. В общем же, эта позиция откровенно охранительная, сталинистская.
Более благожелательно писала о "Запретной зоне" Нея Зоркая, талантливый киновед и критик, она и сегодня активно работает в печати. "... Работа большого мастера. Работа серьезная, попытка рассмотреть катастрофу: чудовищный смерч, пронесшийся над Нечерноземьем, - как экстремальную ситуацию проверки внутренних сил, ресурсов, здоровья общества и русской нации"14. Но Зоркая сочла возможным предъявить фильму весьма серьезные претензии, о которых я не могу умолчать. "Наверное, не стоит разжигать социальную зависть и ненависть... Нужно ли снова выдвигать скомпрометированную самой историей формулы "экспроприации экспроприаторов", заново пускать "красного петуха"..."15.
Беспокойство Зоркой отнюдь не беспочвенно. Имеет ли только оно отношение к фильму? В нашем обществе достаточно сильны уравнительные настроения: если я плохо живу, то пусть и мой сосед живет не лучше. С такими настроениями ни политик, ни художник не может не считаться, но и не стоит под них подлаживаться. Иначе придется напрочь отказаться от экранного изображения нормально-комфортной жизни. К ней следует подвигать людей, а не к тому, чтобы считать рубли в чужом кошельке, - оставим это дело налоговой полиции.
Неприемлема также критическая политика двух стандартов. В фильме В. Пичулы по сценарию М. Хмелик "Маленькая Вера", вышедшем в том же 1988 году, весьма негативно показаны нравы и быт рабочих. Это могло вызывать и, вероятно, иногда вызывало (или укрепляло) социальную неприязнь к ним со стороны более обеспеченных и культурных слоев общества. Но критика встретила фильм громким "ура!". Выходит, рабочих или крестьян развенчивать можно, а интеллигенцию трогать нельзя. Она всегда должна выглядеть у нас благородным сословием.
И вот тут, при всем моем уважении к Н. Зоркой, я должен спросить: из какого птичника взят ею "красный петух"? Неужели Губенко можно понять так, что он ратует за уничтожение своего дачного поселка и его обитателей? Еще раз скажу, не боясь быть надоедливым: фильм совсем о другом. О взаимном отчуждении разных социальных групп и внутри них. О необходимости единения и милосердия. О чувстве долга, наконец. Именно чувстве, основанном на органичной, христианской любви к ближнему, а не только долга как рассудочном головном императиве, побуждающем тебя быть добрым и великодушным.
В "Запретной зоне" дается дифференцированная характеристика дачников. В частности, одни, действительно, свысока относятся к деревенским людям, другие - питают к ним искреннюю симпатию. Но, полагает Губенко, в данном случае подобные различия не очень важны. Беда в том, что даже у культурных, интеллигентных людей первым, то есть наиболее органичным для личности, импульсивным движением души явилось не активное стремление придти на помощь пострадавшим, а отгородиться от них, не тревожить свой покой. И, увы, скорее всего, примерно так же вели бы себя по отношению к соседям и жители села Воздвиженское, если бы им улыбнулась фортуна. Народ не лучше и не хуже собственной интеллигенции.
Все это - общий дефицит милосердия и добра. Групповой и, если угодно, классовый эгоизм в реальном или потенциональном действии, - в быту, в повседневной жизни. Против этого эгоизма, накаленного экстремальной ситуацией, и выступает Н. Губенко, что было актуально и вчера, и сегодня, и, думаю, и завтра. Автор фильма вполне обоснованно утверждает, что очерствение души несовместимо с нравственным статусом интеллигенции, лучшими ее традициями. Что же криминального в такой постановке вопроса?
Не будем играть друг с другом в прятки. Даже признавая (редко признавая), что нашей интеллигенции необходимо очищение и покаяние, мы зачастую болезненно реагируем на критические замечания в ее адрес. Подобная болезненность понятна и объяснима. Интеллигенция слишком долго жестоко истреблялась и грубо подавлялась в советском обществе, память об этом кровоточит в наших сердцах. А сегодня и вовсе унижены и ограблены люди умственного труда, за исключением узкой верхушки, сумевшей утвердить себя в новых социальных условиях. Но до справедливого и уважительного отношения к работникам культуры, науки, искусства еще очень и очень далеко. Но разве оно восторжествовало применительно к рабочему классу, к крестьянству, к армии? Пока до идеала элементарной справедливости в нашем обществе еще идти и идти.
И свет в конце туннеля только-только замерцал.
Но движение вперед невозможно без острой критики и самокритики, они полезны и необходимы всем социальным группам. Никуда не уйти от того, что за предшествующие десятилетия, включая и последнее, многое деформировалось в нравственном генотипе нашей интеллигенции, и многое ей предстоит в себе переделать, восстановить, развить. И освободиться от укоренившегося в душе эгоизма и равнодушия.
К такому освобождению и пытается призвать картина "Запретная зона". К нему робко подходит Неклёсов. В начале ленты он заявлен человеком умным, ироничным, но и несколько самодовольным, не лишенным барских замашек. А потом мы увидим, что его изнутри гложут стыд и сомнения. Проще всего ему откупиться от своей совести сторублевкой (в 1988 году это были еще приличные деньги). Смущаясь, он дает ее старику Прохорову. Однако Неклёсов понимает, что это, скорее, жалкая подачка, нежели настоящая помощь. Выдержав ожесточенную баталию с женой, он приглашает Прохоров пожит