И, взойдя на алтарь, сказал, потрясая гривой волос:
– «Кого я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся. Се, стою у двери и стучу!» Помолимся же, на коленях помолимся! О проклятое неусердие наше!
Прихожане дружно опустились на колени, Аввакум же читал молитвы, а дьякон кадил.
– Да не бойся же ты спину свою согнуть! – Протопоп подошел к одному из молящихся и, положа ладонь ему на загривок, пригнул к полу. – Богу кланяешься, Богу!
– Это же Спиридон! – сказал в алтаре дьякон Аввакуму.
– Коли Спиридон, так и молиться не надо?
– Купец он! В Юрьевце каждый второй амбар – его!
– Вот и должен Бога молить за удачу в делах!
Но дьякон даже глаза закрыл, ужасаясь содеянному.
Служба закончилась. На исповедь к протопопу бабы в очередь. И что ни грех у них, то соблазн. Руку целуют, щечкой норовят прижаться – кошки!
Крепился протопоп, а хотелось топнуть ногой да и крикнуть: «Брысь!»
Вдовица одна, лет семнадцати, не больше, грехи свои сладострастные так красиво расписывала, что протопоп вспомнил, как жег себе руку, спасаясь от зова плоти, вспомнил и осерчал. Наложил на вдову покаяние: еженощно класть поклонов по полтысячи.
– А как же ты узнаешь, много поклонов я отобью или мало?
– Проверю! – сказал Аввакум.
– Когда же проверять-то придешь?
– А хоть через неделю!
– А ты и через неделю, и назавтра тоже приходи! – сказала вдова.
Аввакум пришел назавтра. Время было позднее, вдова спала и потому встретила протопопа в одной рубахе.
– Молишься? – спросил.
– Молюсь! – А в глазах бесовские искорки.
– Давай вместе помолимся.
Встал перед иконами на колени, и вдова рядом. Протопоп поклоны кладет, и она кланяется. Бесовский огонь, однако же, палит вдовицу. Плечико съехало, она его дернула, да так ловко, что рубаха порвалась и грудь молодая, налитая вывалилась наружу. А бесстыдница словно и не замечает непорядка, кланяется, молитвы шепчет. Протопоп тоже молится. Рассердилась вдова, опять рванула рубаху – вот и вторая грудь наружи. Аввакум же говорит:
– Первую сотню кончили, еще четыре осталось.
На второй сотне бухнулась вдовица на пол.
– Не могу больше, сил нет.
– А ты постарайся, милая! Не для меня, для Бога.
– А пошел ты прочь, чертов поп! – закричала вдова. – Я для тебя стараюсь, а Бог далеко. Ему до меня дела нет.
– Смирись! – топнул ногой Аввакум.
А вдовица сбросила с себя рубаху негодную да к нему на руки и прыгнула. Плюхнул протопоп бесстыдницу на постель да и пошел, как рак, задом вон из избы.
Сам же себя и укорил:
– Наука тебе, протопопище! Не ходи баб учить по ночам!
Во всякое дело входил протопоп с пристрастием. Господь Бог, может, и привык к человеческим безобразиям, а протопопу каждая чужая болячка будто своя.
В одном семействе умер отец-старик. Осталась после отца шуба. Старший брат взял шубу себе, по старшинству, а младший возревновал, напал на старшего с отвагой. Уступая в силе, превзошел в злости – откусил брату палец на правой руке.
Аввакум погоревал за обоих дурней и обоих велел бить батогами. Старшего за то, что великодушия не знал, а младшего за непочтение старшинства и звероподобие.
Не успел Аввакум о братьях отгоревать, другое подоспело. Мужик, вконец изголодавшись, украл на мельнице торбу зерна. За беднягой погнались на лошадях, догнали, повалили и вдесятером били чем ни попадя. Спину сломали горемыке. Остался жив, но ни рук не чует, ни ног. Лежит в избе колодой среди деток своих и всякого, кто ни подойдет, хоть тот же ребенок, – просит колом по голове ударить.
– Сорок плетей! – заорал на суде Аввакум, размазывая по щекам слезы. – Да как же вразумить злобу людскую? Как ее вразумить?
Сорок плетей – много. Сильно хворали мужики после битья. Аввакум сам ходил мазать им раны святым маслом. Да только из десятерых четверо дверей ему не отворили, а пятый велел на протопопа собак с цепи спустить. Еле посохом отмахался.
Битье впрок не пошло. В городе еще шум стоял, кто за протопопа, кто против, а уже новая история готова. Старик сосед лопатой разрубил соседке-старухе ногу.
Коза повадилась в огород. Старика и надоумили: не коза, мол, это – твоя соседка-оборотень. Козу старик никак прихватить не мог, вот и напал на старуху. Наложил на безумца Аввакум суровую епитимью: целый год в церковь и из церкви на четвереньках ползать.
И все вдруг обиделись! Весь Юрьевец. Всяк на протопопа пальцами тычет. Выйдет Аввакум на улицу – улица пуста, как от бешеного быка попрячутся.
Евфим стал урезонивать братца:
– Не серди ты их, родной! Сам вон черен стал, а они все такие же!
Аввакум вздыхал, маялся, но отвечал с твердостью:
– Каков я буду царю помощник, если на человеческую подлость глаза стану закрывать? Что я Богу на том свете отвечу? Нет, Евфим! Малодушия они во мне не сыщут. За мною Бог, царь и совесть моя.
Но сам крепко задумывался.
Можно ли устроить благолепное царствие, когда люди пребывают в душевной темнице? Когда миром одна, кажется, злоба и движет? Хоть сам за всех живи. Не умеют! Жить не умеют!
И возгорался протопоп к царю великой любовью. Царь собирался через боголюбивых слуг своих укротить царство неправды, повергнуть его в прах и построить на нем новое, не затененное даже негодным дыханием, – царство, чистой и пресветлой правды.
И горд был протопоп, что он тоже среди строителей, а потому искоренял всякую нечисть, сомнения не ведая.
Анастасия Марковна хоть и была задумчива, хоть и молилась за протопопа денно и нощно, но никогда его от задуманного не отговаривала.
Протопоп доброго желал людям. А то, что мало щадил их, так он и к себе жалости не знал.
Однажды протопоп Аввакум сидел в Патриаршем приказе, подсчитывая деньги, частью собранные, частью выбитые батогами. Денег набралось двадцать семь рублей тринадцать алтын и две деньги. То была четвертая часть недоимок, а уже заканчивалась седьмая неделя его послушничества в Юрьевце-Подольском.
Самая большая печаль протопопа была в том, что соборная церковь, ломившаяся от народа во дни первых его служб, опустела. Да и в других церквях народу убавилось. Протопоп приказал всюду службы служить в один голос, без пропусков. Попы и рады бы людям потрафить, но протопоп, как зверь рыкающий, за непослушание посохом лупит, старый ли поп, молодой ли. Лупит, приговаривая:
– Леность всякому неполезна, потому что она враг душе и друг дьяволу!
Призадумавшись сидел протопоп, но ведь и подумать как следует мешали! Под окном дурным голосом вопил мужик, получавший батоги за то, что зачал дитя под большой праздник.
– И-и-и-ись! – визжал мужик по-поросячьи.
Протопоп выскочил на улицу.
– Тебя режут?! – заорал на распластанного на земле.
– Так вить больно!
– Врешь! А ну, всыпьте ему как следует.
Пушкари огрели мужика с двух сторон сразу.
– И-и-и-ись! – заверещал тот на весь Юрьевец.
– Ах ты слизень ползучий! Немедля отправляйся за деньгами!
– Так вить последние деньги-то.
– Бог дал и еще даст.
– Смертушка моя! – застонал мужик, натягивая штаны. – Совсем уби-и-и-или!
– Да ты мужик или кто?
– Да вить никто не терпит.
– Врешь! – Аввакум через голову скинул рясу, подрясник и рубаху. – Гляди!
Лег наземь.
– Бейте!
Пушкари переглянулись в замешательстве.
– Вам говорят?
– Как скажешь! – Поплевали на руки, размахнулись, врезали протопопу с охоткою.
Тот только головой мотнул.
– Давай еще!
И еще врезали.
Аввакум снова потряс головой, поднялся. Пушкари захлопотали вокруг, отирая со спины кровь, подавая рубаху, подрясник и рясу.
– Ну? – спросил Аввакум мужика.
Тот замахал вдруг руками на него и кинулся как от нечистой силы.
Протопоп исподлобья глянул на очередников. Их было трое: один злостный неплательщик, двое других – троеженцы.
– Грешить – вот они, а за грехи претерпеть – пупок у них развязывается. – И зыркнул на пушкарей: – Силу-то умерьте! Не врагов казните – однодворцев своих на ум наставляете.
Аввакум шел по городу в великой досаде. День выдался знойным, пот попадал на свежие рубцы, оставленные батогами, и спина горела, словно огнем жгли. Больше плоти болела у протопопа душа. А тут еще заголосила баба в избе – муж учил.
Перекрестился Аввакум, и только перекрестился, шедшего впереди доброго молодца шатнуло. Ткнувшись головою в плетень, добрый молодец засмеялся, повернул к протопопу красную рожу, погрозил кулаком, но тотчас неведомая сила взяла наглеца за воротник, потащила, потащила через дорогу в лужу и ухнула.
Нехорошо заругавшись, добрый молодец перешел лужу на четвереньках и лег на солнышке сушиться.
А в следующем дворе шла пляска. Пиликали дудки, потные мужики и бабы орали друг перед дружкой, вскидывали ноги, как перебесившиеся лошади.
Аввакум снова перекрестился.
– Содом и гоморра!
И тут он повернул в другую сторону и направился на базар. Мимо лавок и зазывал, мимо пирожников и торговок с перстеньками бирюзы в губах – на Руси мало кто не знал: у этих торговок товар не тот, что на прилавке, а тот, что платьем прикрыт.
– Содом и гоморра и погибель!
Но мимо, мимо шел протопоп и встал, как туча, возле лавки, где белый дедушка с внучком торговал дуделками, сопелками, свистелками, встал и обрушил на бедных весь свой превеликий гнев. Он сгребал веселый товар ручищами, и ломал его, и топтал, и бил нагрудным крестом деда по голове. И когда пошел прочь, то в него летели соленые огурцы и кочаны квашеной капусты, и кричали люди ему в лицо:
– Ворон!
– Ворон!
И шел он сквозь людей сурово и гордо. Огурцы и кочаны казались ему каменьями, коими забит был святой мученик Стефан.
Пришел Аввакум домой, кликнул жену, жены дома нет – на базаре.
Переоделся, встал на молитву, а тут Анастасия Марковна пришла вся в слезах.