– В Юрьевце он протопоп! В Юрьевце, – подосадовал на Ананьева патриарший архидиакон.
На следующий день во время заамвонной молитвы Аввакум вошел в алтарь, чтобы совершить положенное действо, и увидел, что поп Петр Ананьев взял на себя первенство.
– Теперь мне нет и жребия, и чести! – с горечью потряс головой Аввакум, но Иван Данилов сказал ему примиряюще:
– Как придет твоя очередь, читай хоть десять листов, а ныне очередь Петра.
– Забыл ты любовь батькову! – укорил Ивана Аввакум. – В прежние его отлучения такого не бывало. Вы у меня первенства не отнимали, а оно мне подобает и по приказу батькову, и по чину – я протопоп.
– Ты протопоп в Юрьевце, – отводя глаза, сказал Иван Данилов. – Ступай ныне на клирос.
Аввакум сел в алтаре и никуда не пошел.
Поп Ананьев, желая примирения, сказал, положа руку на сердце:
– Не кручинься ты, протопоп! Твой черед будет в понедельник, среду, пятницу. Тогда ты чти первую статью Евангелия и рассуждай.
– А ну вас! – закричал Аввакум, и слезы в голосе зазвенели. – Служите самоуправством, я пойду на паперти книгу читать. Поглядим, кого народ будет слушать!
Попы, осердясь, книгу Аввакуму не дали, и ушел он из церкви вместе с земляком Семеном Бебеховым.
Обида – беспамятливая баба. Ум у нее короток, а волосы до пят. Немудрено и задохнуться в роскошных кудрях, коли носа не догадаешься выставить наружу. Не помнит баба-обида, с чего дело пошло, с правды ли, с кривды. Мотает волосьями. Себя готова удушить, лишь бы и другим было противно.
Попы Казанского собора не сквалыжничали. Половину недели Аввакуму отдали своей охотой. А ведь он – пришелец. Так нет же! Хотел во всем наследовать Неронову. И наследовал.
Вдруг взбрело протопопу в голову служить в церкви Святого Аверкия ранее, чем приходил на службу поп Амвросий.
Поп Амвросий такому самоуправству удивился и стал церковь своим замком запирать.
– Ах, и церкви нам нет! – разгорелся яростью Аввакум. – Забыли, что ли, у Бога весь мир – храм!
И повел своих верных прихожан на широкий двор Неронова.
– Чем сушила не церковь?
Служил на сушилах заутреню и позвал на всенощную.
Пришло человек сто. В Казанском соборе пусто, а на сушилах у Неронова яблоку негде упасть.
Такого надругательства над своим храмом поп Иван Данилов не стерпел и донес патриарху на Аввакума.
Анастасия Марковна на сушила не ходила: куда пойдешь, когда уж восьмой месяц миновал.
– Не ко времени Бог ребеночка посылает, – говорила она собирающемуся на службу Аввакуму.
– Не греши, Марковна! – постыдил он ее. – Дети всегда ко времени. Они свой час ведают.
– Боюсь! – призналась Марковна. – Очень я боюсь, Петрович, – отнимут тебя у нас. Без тебя мы долго не проживем, разве что милостыней?
– Бог не попустит, – ответил, смутясь душою, Аввакум. – Вот как дойдет до государя наша с Данилой челобитная, так и откроется ему вся пропасть никониянская. Ко мне на сушила ныне Казанский собор пришел, а завтра придет вся Москва.
Анастасия Марковна больше не смела возражать своему счастливому протопопу и улыбнулась.
Перед всенощной Аввакум читал собравшимся Иоанна Златоуста.
– «Для чего Бог не пощадил и единородного сына своего, но предал его? Для того чтобы примирить с собою людей, находившихся с ним во вражде, и сделать их народом избранным. Для чего сын Божий пролил кровь свою? Для того чтобы приобрести тех овец, которых он вверил Петру и его преемникам».
Что-то лязгнуло за дверьми, двери отворились, и Аввакум увидел стрельцов. Их было много. Не меньше, чем прихожан.
– «Не без причины Христос говорил: „Кто убо есть верный раб и мудрый, того и поставит господин его над домом своим“.
– Довольно сказки сказывать, протопоп! – грозно и громко оборвал чтение начальник патриарших стрельцов Борис Нелединский.
Подошел к Аввакуму, положил руку на книгу.
– Почему народ на сушилах, а не в соборе?
– С недавних пор конюшни иных церквей гораздо лучше! – храбро крикнул Семен Бебехов.
Поднялся шум, гвалт, люди побежали, но стрельцы сомкнули кольцо, и в том кольце оказалось тридцать три человека.
Арестованных отвели на Патриарший двор. Сюда же другие стрельцы пригнали еще человек сорок из тех, кто подписал Аввакумову челобитную.
К арестованным вышел князь Мещерский и приказал всех отвести в тюрьму.
– А этого на цепь! – ткнул перстом Аввакуму в грудь.
Протопопа тотчас схватили дюжие слуги, наложили цепь на руки, на ноги, на шею, приковали к железному кольцу, торчащему из стены. И все ушли.
Аввакум поглядел вверх. Звезд было, словно кто-то насыпал их, как зерен птицам.
– Ну вот, батька Неронов, – сказал Аввакум вслух, – ну вот, сравнялись мы с тобою.
Сказал весело, а слезы так и подкатили к горлу.
«Господи! Как же теперь Марковна с детишками управится? Прокопка мал. А скоро еще родится…»
Домой захотелось. Крикнуть захотелось. В ногах захотелось валяться у кого ни попадя, лишь бы отпустили…
И опять на небо поглядел. Показалось – ветер, стекая с крыльев, посвистывает. Птицы летят звездными зернами кормиться.
Сжал в комок всю силу свою, рванулся, и каждый сустав заныл, застонал от боли.
Попробовал лечь и заснуть. Но камни, которыми был вымощен двор, остыли уже. Холода от них, как от ледяных глыб.
Тело пронзил мелкий скверный озноб.
– Слабоват ты, протопоп, на расправу, – сказал он себе и стал перебирать в памяти жития святых мучеников. Думал о мучениках, а перед глазами стояла Марковна, с большим животом, бледненькая, худенькая.
Горько стало! Подумал о Марковне: «Ничего-то хорошего за мной не видела. Всю жизнь гоняли, как паршивую собаку, за правду-то матушку. А ныне что будет, и подумать страшно: патриарха против себя поднял! Это тебе не медведь из берлоги».
Его что-то теснило, что-то мешало ему, и он, приходя в замешательство, понял, что пора справить малую нужду.
Руки цепями задраны к голове, до штанов не достать… И терпения уже никакого нет. Недоставало еще обгадиться на радость Никониановым кромешникам.
«До утра высохнет все», – успокоил себя, облегчаясь.
И тут пронзило его давно забытым детством. Когда сладкий сон обрывался постыдной явью – мокро в постели.
Вспомнил и совершенно успокоился. Ему не было гадко, а только лишь холодно. С удивительной ясностью он знал, что будет у него впереди. А будет – тоска, и мука, и всяческое безобразное неустройство.
Он вспомнил о звездах, поднял голову и – вздрогнул: невидимые птицы склевали-таки небесные зерна, до единого зернышка склевали.
На лицо из тьмы упала, как щелкнула, тяжелая капля.
– Дождь, – сказал он себе и поглядел в темень души своей, призывая светлого ангела.
На рассвете пришли заспанные стрельцы. Как мешок, кинули протопопа в телегу, растянули ему руки, прикрутили веревками к бортам, повезли.
Аввакум мог глядеть только в небо. Гадал про свою новую дорогу по куполам церквей, да сморило. Проснулся, когда приехали. Руки ему развязали, с телеги столкнули, тыркая в спину древками бердышей, погнали через двор.
Протопоп узнал-таки, где он, – Андроников монастырь.
От цепей не избавили. Завели в черный, без окон, каменный сарай, пхнули в яму.
Щекою почувствовал – земля. По запаху понял – сухая земля. И то слава богу!
Намучился за ночь висеть на цепях, а лежать тоже стыдно. Встал на колени, чтоб помолиться Богу, да и призадумался. В какую сторону молиться, где восток? Тьма-тьмущая!
А тут еще в шею впилась блоха. Гремя цепями, хватанул укушенное место – по руке запрыгало. По другой. По ногам.
То ли в яме какой блошивец сидел, то ли сарай был псарней, но стало понятно – житье предстоит веселое.
Перекрестясь, лег на землю и услышал шуршанье.
Тараканы!
Тараканы-то откуда в земле? Встал во весь рост, ощупывая темницу. Над ямой деревянный сруб, в пазах среди сгнившего мха – тараканье прибежище.
Сверчок чвиркнул.
«Эко!» – изумился Аввакум, и тут ему досадно стало – ради блох от молитвы отвратился.
«Ох, человек, человек!» – укорил он себя и, опустившись на колени, бил, считая, поклоны.
Через полторы тысячи прочитал все богородичные молитвы, какие знал, потом еще полторы тысячи поклонов и молитвы во славу Спаса. И уж тогда только позволил себе соснуть.
Проснулся – сверчок поет.
Тараканы шуршат.
Мыши бегают.
Ночь ли, день ли? В животе заурчало, но разве что цепи полизать? И тут о воде вспомнил. Сил нет – захотелось воды. И впрямь цепь лизнул, железо вызвало слюну, во рту и в глотке полегчало.
Анастасию Марковну вспомнил. Оставил-таки одну с детишками. Застонал, но тотчас – сердце на запор, все желания из головы – прочь!
Встал на молитву.
Все молитвы, какие в памяти были, перечел, поклонов отбил тысяч десять. И – никого! Времени уйма прошло. Может, сутки. Никого! Совсем о протопопе забыли.
«Сгноить собираются? – мысль дикой не показалась. – Никон все может».
Вспомнил царя и сам же рукой махнул. Этот у Никона в пристяжных.
От голода крутило кишки.
«Ишь, нежный! – рассердился на себя. – Словно бы и постов никогда не держал!»
Лег, творя в уме молитвы и прося в молитвах, чтоб послал ему Бог избавление от тюрьмы.
Напала сонливость, но сны были короткие, а хотелось всю беду свою переспать.
Вдруг отворилась дверь, и в светлом ее проеме явился светлый человек. Перекрестясь, взял Аввакума за плечо и повел за собой, не освободив от цепи. В светлице – стол да лавка. На столе чашка со щами.
Светлый человек подал Аввакуму ломоть хлеба и ложку.
Щи были горячие, хлеб сладок. Аввакум, как всякий голодный, ел очень быстро, не приметив сначала, что в светлице темнеет. Он заторопился, проливая щи на стол, и совсем темно стало. Ни лавки, ни стола – все та же яма.
«Должно быть, ангел приходил», – подумал протопоп, и грудь его наполнилась радостью: сподобился ангела зреть!