— Какая тележка? — Настя выглянула за дверь. — Коляска? Наша. А что?
— Беспрокие вы! Проку у вас нету. Квартирешечка махонькая, а детей сколько нарожали! Пошли, Настя, в гости к нам, увидишь наши хоромы. У-у! Мы живем хорошо.
Настя решительно сказала: конечно, в гости! Миши не было в этот выходной (он все еще работал на двух работах: в издательстве и в сторожах). Света не могла с ним посоветоваться. Утром у Насти камень вышел из почки, застрял в мочеиспускательном канале, она испугалась и разбудила Свету. Когда его достали, он оказался как большое семечко апельсина — только мягче. Это арбузы бабушкины. Много на юге их ели, вот и камни выходят. Завтра надо к врачу, рано придется отнести анализы, а в гостях Настю накормят чем-нибудь соленым. Но она так рвется, что все равно не удержать. И Света махнула рукой, ладно, иди.
Вечер прошел в напряженном ожидании Насти. Что-то запеклось у Светы на сердце.
— Не идет! Знает, что утром в больницу, рано вставать, но не спешит. Распуста! Бабушка распустила их всех. Распусточка моя...
— А бабушка говорила, что нас мать распустила: распусты все, — вставил словечко правды Антон.
— Да ну ее в печенку, в селезенку и в большой морской загиб! Давайте сыграем во что-нибудь? — Василий был полон энергии после блинов, крепкого чая и нескольких сигарет, выкуренных одна за другой.
— Вчера дети играли в определения. Кофта новая, польская, теплая, красивая, ласковая. Антон сказал наконец: тупая! Так Настя его чуть не съела — для нее вещи всегда... всегда... Где вот она, где? — Света окончательно сникла.
Ночью Настя, конечно, не могла прийти. А утром пришел Миша. Света, словно вся превратившись в одно огромное ухо, прислушиваясь к шагам на лестнице, бормотала как сумасшедшая что-то явно трагическое:
— Под кем лед трещит, а под нами — ломается! Ломается... Правильно говорила моя мама: у Бога выслужишь, у людей — никогда... Никогда...
Миша устал. Он сутки дежурил, а тут вместо того, чтобы поспать часок, надо искать эту дуру Настю! Как ему все уже осточертело! Зачем Света ее отпустила, если знает, что та думает только о себе!
Если б ты рос до семи лет на помойке, как Настя, ты бы, может, был не лучше ее. Она не виновата, что было такое детство...
Весь в семечках, вылез из детской Антон. Зачем только бабушка послала мешок семечек — дети их всюду сыплют! Миша закричал на него, потом на Дашу: почему проигрыватель с вечера не выключен — горит лампочка в нем? Даша с ее врожденными клоунскими способностями поползла к проигрывателю на четвереньках и носом нажала кнопку. В отца вся. Миша уже подошел к Агнешке:
— А ты чего хнычешь? Настя ушла из дома, ты тоже хочешь уползти?
Света нервно захохотала. Но вдруг снова вспомнила про Настю:
— Такое отчаяние порой охватывает. Накатывает, и все!
Миша жестко заметил: оно уже натерпелось от тебя, это отчаяние! Впустила отчаяние в душу, оно свило там гнездышко, а ты его гонишь...
— Ты не понимаешь меня! — закричала Света.
— Ну и разведись со мной... От тебя все разбегаются! Все!
— Хорошо, давай разведемся, — сдавленным голосом ответила Света.
— Выпускниками Пермского университета не нужно бросаться, — пошел на попятный Миша и закрылся в туалете. Там он увидел выброшенные ноты. Называются “Выбор жены”: “Не женись на умнице — на лихой беде, не женись на золоте — тестином добре...”
— Что поесть? — неожиданно спросил Миша и заглянул в холодильник.
— У меня пусто в холодильнике, пусто в кармане и пусто в душе, что самое страшное. — Света легла на диван и отвернулась к стене, обратившись все к тем же думам. Мы думали, достаточно быть добрыми, ласковыми, достаточно научить читать, рисовать, мечтать, понимать, осознавать красоту — и будет хороший человек. Сколько вложено сил, сколько бессонных ночей проведено около Насти! И все впустую. А Антон и Соня? Но они с самого рождения с нами. Настю взяли семи лет, ее все время возвращала к себе и звала та старая жизнь, которую она прожила с матерью. Привычки, навыки из той жизни непреодолимо тянули к себе. А мы не одолели, не побороли. Но зато мы не пропустили в Насте ее одаренности, научили рисовать и, самое удивительное, научили видеть красоту окружающего нас мира.
Но все ли это?
Мы не вышли победителями в этой борьбе.
— Поведу Дашу в сад и займу где-нибудь... на работе, что ли! — возвращая к реальности Свету, заговорил Миша; строго поглядел на Антона и Соню: — А вы быстро прогуляйте Агнешку, пусть мать поспит немного.
Засыпая, Света смотрела на красные цветы, что расцвели на подоконнике. В народе их называют: разбитое сердце. В самом деле в форме сердца, а из него капает что-то... кровь... Только заснула: звонки. Настя!
— А где все, Цвета?
— Ушли по моргам. Точнее, Миша — в милицию заявлять, Антон — морги обзванивать, а Соня сидит у бабушки с Тобиком и больницы обзванивает. Тебя ищут.
— А ты что дома?
— Я осуществляю общее руководство. Я — штаб поисков...
Настя прошла в детскую, увидела, что нет Агнии, и спросила:
— А на самом-то деле где все?.. А мне часы подарили — японские! Они дни показывают. И джинсы завтра купят. Тетя берет меня к себе!
— Из-за комнаты, — сказала равнодушно Света. У нее словно все онемело внутри — никаких чувств и эмоций не было. Она еще не знала, что началась эпоха Великого Безразличия, и ждала: вот-вот прорвутся слезы или крик.
— Не из-за комнаты, а они меня полюбили! Скучали-скучали, а увидели — и все: не могут со мною расстаться. Тетя ждет меня внизу, я вот только забежала сказать вам...
Неделю Света не вставала с дивана, не варила обеды, не кормила Агнешку. У нее пропало молоко. Врач выписал Агнешке кефир с молочной кухни. На восьмой день вечером из подъезда донесся душераздирающий детский крик: “Ма-ма!” В нем слышалось страдание, но какое-то даже нечеловеческое. И снова: “Ма-ма!” Света и Миша переглянулись. Настя? Вернулась? Довели или сама поняла, что она совершила?.. Они побежали открывать дверь. А там стоял сиамский котенок и кричал: “Ма-ма!” Потерялся. Страдает. Кто-то родной ему нужен... Миша закричал:
— Ага! Тебя возьмешь, вырастишь, а ты потом в богатство захочешь?! Нет уж! Хватит... брали мы...
Света прислонилась к мужу, как к дереву прислоняется пьяный, не в состоянии идти дальше. Миша погладил ее по голове.
— Антон сегодня мусор без напоминания вынес. Жить надо. Я сам-то... Сегодня иду мимо книжного: в витрине выставлена роскошная книга о растениях, цветочки нарисованы в росе... Я подумал: надо купить — Настя будет использовать в своей работе, тренироваться рисовать цветы. А потом сразу вспомнил...
Света подошла к зеркалу: посеревшее лицо, упертый взгляд — я ли?
— Страшная, как моя жизнь, — пробормотала она, но пошла на кухню, захлопала холодильником, захлопотала над тазом с бельем.
В детской девочки читали на два голоса Чуковского:
Мы же тебе не чужие,
Мы твои дети родные!
Даже для глупой овцы
Есть у тебя леденцы...
Вместо эпилога
Когда последняя точка была нами поставлена (и даже за нее выпито с друзьями, как и за первую букву в новом произведении), неожиданно наша Н. вышла замуж за немца и уехала в Германию. Комнату свою она продала. Не будем описывать, что она напоследок сказала нам, чтоб не засорять окончательно русский язык. Впрочем, сама Н. говорила уже на смеси английского и пермского диалекта, что в сумме напоминало почему-то японский. Последняя фраза, которую мы слышали от нее, была именно такова. Приводим ее с ударением на первом слове (для тех, кто не знает пермского говора). Вот эта фраза:
— Мене мани!
1994.
Окончание. Начало см. “Новый мир” № 8 с. г.
* * *
Журнальный зал | Октябрь, 1998 N5 | Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР
Нина ГОРЛАНОВА,
Вячеслав БУКУР
Тургенев —
сын Ахматовой
ПОВЕСТЬ
10 мая 1996.
Начинаю вести дневник. Меня зовут Таисия, я заканчиваю восьмой класс”.
Тут она вспомнила, что не подписала тетрадь, взяла фломастеры и вывела зеленым:
“ЛИЧНЫЙ ДНЕВНИК ЛИЧНОСТИ ТАИСИИ”
Но буква “Д” показалась ей кривой, и она обвела ее красным. “Д” побурела, как сердитый осьминог. Таисия сделала вокруг нее оборочку желтого цвета.
— Японские макароны! — закричала Таисия.— Все слилось.
Кот Зевс прищурил глаза на всякий случай: вдруг он в чем-то виноват?
“Хочу написать о главном. Звонят в дверь...”
Это приехал из Чечни Димон, поклонник и одноклассник сестры Александры (всего у Таисии три сестры и один брат).
— А-а-лександра а-дома? — спросил Димон.
Таисия уже знала, что он контужен на войне, но не знала, что он заикается. Она наспех объяснила: Александра скоро придет из института. Димона усадила в кресло, а сама — снова к дневнику.
Димон сел и сразу начал падать в сон. Чтобы не заснуть, он спросил:
— Стихи пишешь?
— Да так...— универсально ответила Таисия.
— А я в первом классе написал одно стихотворение.— Димон уже успокоился и не заикался, хотя немного пропевал слова, плавно так.
— Прочтите, если помните,— с надеждой на его забывчивость попросила Таисия.
Димон звонко подал текст — у него даже голос изменился:
— Ручей.— Он выпрямился в кресле.—
Средь оврагов и скал,
Среди гор и камней
Одиноко бежал
Разговорчивый ручей.
Встречались на дороге реки,
Встречались и моря.
И ручей думал про это:
Родина моя.
— Не хуже Пригова,— дипломатично похвалила начитанная Таисия.
— После контузии я вспомнил, что учусь в первом классе, и долго это у меня было...
Если бы Димон в первом классе знал, что через десять лет “среди гор и камней”, на нелепой войне с чеченцами, горцами, он будет контужен, то ручей бы у него бежал не по пересеченной местности, а свернул бы вовремя в сторону и умчался бы без оглядки от этой Родины (через реки и моря).
Он понял, что вежливость заявлена, и тотчас сладко заснул, сопя равномерно, как по команде (вдох — выдох).