В это время на стадионе чадила очередная скоротечная звезда эстрады, поддерживая кандидатуру Ельцина. Ветер доносил волнами бодрящий рев зрителей. А очередная машина неслась на подростков, как таран. Сначала ребята подумали, что водитель ненормальный и хочет всех скосить под корень. А он просто любил мастерски притормозить, с шиком, чтобы по маскам испуга, возникающим на лицах, понять важность своего существования. Зато он хорошо заплатил, не торгуясь и молча.
Алеша вытянул руку с губкой, призывая очередного клиента, и закричал:
— Голосуй или проиграешь!
И его крутость еще больше закрепилась в глазах компании.
Бабушка, которую они называли “проходной” (она каждый день мимо них ходила на рынок), продала им, как обычно, литровую банку картофельного пюре и шесть котлет — по две на каждого. Все было горячее. Алексея поразило, что Виктор быстро свернул из конфетной обертки жесткий длинный треугольник и стал пользоваться им как зубочисткой. Все у них пригнано без промежутков — Загроженко выставил им мысленно хороший балл. Деловые! С ними я смогу подняться.
Варя шла как миссионерка религии под названием “Я”. Она всем насылалась, а люди отвергали ее миссию, думая, что она смутится. Наивность своих знакомых Варя прощала и приходила потом к ним еще много раз. Варе было уже под сорок, но на вид она была без возраста... У нее бывали периоды колебаний веры в себя, и тогда она казалась старше. Но на подъеме Варя лучилась юностью.
— Я пришла вас предупредить вот о чем: один ваш знакомый о вас плохо говорит... что вы даже кошек не кормите! Но все остальное я скажу, если поклянетесь молчать.
Папа Таисии только уселся поесть хлеба с мороженым салом и нарезал сало на крохотные дольки, стараясь их съесть еще до того, как они потеряют алмазную твердость.
— Сала хочешь? — спросил-предложил он.
— Если сама отрежу.— Варя взяла нож и отхватила кусок сала, а потом угостила себя еще куском хлеба.— Так вы клянетесь молчать?
А Таисия со страхом на отца смотрела и думала: неужели он сейчас поклянется на всю жизнь и услышит такую грязь, что потом будет всю жизнь?..
— Не буду я клясться!
— Неужели вы не хотите знать, кто ваш враг?
— Не хочу.
— А он, между прочим, распространяет о вас одиозные сведения. И может сделать что-то плохое. Я его знаю — он в силах!
— Ну, ты, Варя, наверное, уже отдохнула, поела — теперь давай расстанемся.
— Надо же! Первый раз вижу человека, который не захотел слышать, что о нем плохо кто-то говорит...
Таисия подумала: если папа первый отказался, значит, тетя Варя уже ко многим ходила. Хорошо, что мамы нет дома — с ее неустойчивым здоровьем. От тети Вари впечатление, как от сковородки, плоской и твердой: сама она непрошибаема, а кого хочешь может пришибить своей информацией.
Варя ушла, неся в себе чувство абсурдности происшедшего и обиды на то, что мир не так логичен, как на него надеешься. На лестнице она встретила радующуюся маму Таисии (она получила много денег за свою стопку тарелок).
— Дорогая,— сказала ей Варя вразумляющим тоном,— в нашем возрасте пора уже влюбляться в молоденьких мальчиков. Посмотри, на кого стал похож твой муж.
— Вот и влюбляйся — подай пример, будешь кому-то нужна,— с безжалостной радостью отвечала мама Таисии.
— Ты же знаешь, что у меня одна гордость — я девственница.
Представляю, что она навообразила себе за сорок лет, подумала мама Таисии. Варя на одном уровне с певичкой несчастной, которая агитирует ляжками голосовать за любимого кандидата в президенты. Спеть хорошие песни трудно, а показать голую ногу легко, ничего не стоит. И Варя, и мама Таисии не имели права друг друга осуждать, но осуждали.
— Сделаем два торта и два салата! — возликовала Таисия, когда мама достала деньги.
— Один торт и один салат! — отвечала мама.
— Один торт — это уже не день рождения, а...
— Но денег не хватит на два!
Папа Таисии думал: да сколько ж надо работать, чтобы денег хватало! Зачем говорить о том, чего не изменишь?
— Бродскому тоже, наверное, ни на что не хватило Нобелевской премии.
— Ну вот что за человек, не знает, а говорит всегда.— Мама Таисии только светилась изнутри, а теперь начала мерцать и чадить, пока совсем все внутри не потухло и остался один дымящийся фитиль.
— У денег есть коренное свойство — их всегда не хватает,— озвучил расхожую мысль папа с умным видом.
— Кстати, о деньгах,— вспомнила Таисия.— У меня в кармане два письма — взяла в ящике, одно из налоговой какой-то, а другое от Димона.
От Димона письмо положили в Сашин ящик письменного стола. А письмо из налоговой инспекции словно током всех било. Общая мысль была: не зря, нет, не зря приходила Варя! Она, наверное, в курсе, намекала на того, кто сообщил в налоговую полицию! Уж лучше б выслушать ее рассказ о неведомом враге. “Явиться с декларацией доходов и всеми документами, подтверждающими...” Листок в руках папы подрагивал, продолжая посылать невидимые государственные силы.
— Раньше вот так же боялись повестки из КГБ! — возмутилась мама (в то же время ей захотелось боязливо посмотреть в окно: не подъехали ли экономические опричники с проверкой).
— Ты скрываешь миллиарды,— сказал папа Маше.— Ну-ка выкапывай немедленно и плати за всех налоги, а то ишь ты...
— Нет, это Таисия, наверно, закопала и в форточку каждый вечер смотрит — не на могилу Кулика, Кулик для нее — это прикрытие, а там баксы закопа-
ны...
Таисия подумала: щенок так мучился, а Маша говорит... Но она уже знала, что не надо делать душным то семейное пространство, в котором живешь. Поэтому она обернулась веселой девочкой и сказала Зевсу:
— Это из-за твоих миллиардов к нам повестки ходят? Ну-ка живо! Выкапывай и плати... Грязный ты приходишь — наверное, по разным кладам шныряешь, проверяешь.
Маша хотела успокоить родных:
— Если приедут с проверкой, то увидят наши необыкновенные миллионные диваны.— И она обвела взглядом просевшие семейные лежбища.
— Русская вера в доброту властей неистребима,— вздохнул папа.— Я не знаю, как к ней относиться...
На лестничной площадке стали слышны легкие юношеские шаги и два баса: один принадлежал Петру, другой — неизвестно кому.
Петр зашел и сразу испугался, увидев столбняк, охвативший всю семью. Последний раз все были такие деревянные, когда у мамы и папы умер близкий друг дядя Изя.
У отца в руках развевалась какая-то бумажка. Единственный, кто сразу оживился, так это выглядывающий из-за плеча Петра бледный юноша. Как человек, очень сильно прикрепленный к реальности, он верил, что реальность ему за это всегда воздаст определенным количеством спиртных напитков.
— Вот в Абхазии нам вообще ничего не давали: солдатских не платили, не кормили...— сказал бледный юноша.— А вы меня узнаете? Я — Боря, который приходил к вам играть на компьютере, когда мы с Петром в школе вместе учились.
Он сразу понял, что бумага — весточка от государства. Но он уже наплевал на государство и не боялся его. Только дописывал на всех рекламах с “Хочешь похудеть?”: “Сходи в армию” (кривым почерком).
— Из налоговой полиции повестка!
— Расписались в получении? — спросил Петр.
— Нет! — просияла Таисия.— Из конверта.
— Тогда выбросьте. Всем мужчинам пришли такие. У нас в фирме все выбросили.
Бледный Боря, как утонченный режиссер ситуации, подумал: надо как-то усилить всеобщую радость, чтобы привести ее к известному благодатному результату.
— Старик абхазец нас один раз пригласил — долго торговался. А ему нужен был бензин. Такое гостеприимство проявил — настоящую “Хванчкару” нам выставил... И правильно вы сделаете, что выбросите. Нам тоже что сержант говорил? А мы: “Слушаем, товарищ сержант”,— а сами налево все спускали... Поэтому немногие только умерли, большинство-то выжило.
Мама Таисии дала бледному Боре, тут же порозовевшему от приятных чувств, десятку, чтобы купил в ларьке чего-нибудь. И хотя эти деньги убавляли фонд дня рождения Таисии, но и она была радостная, потому что хотела веселья. Абхазия или Пермь — все равно приходится обороняться от натисков государства.
— Дырка-то спереди у него на шее откуда? Ранение?
— Нет, это у него от реанимации, с перепою — через трахею делали искусственное дыхание, отек горла был.
Тут Петр из воздуха уловил нервные волны матери и добавил:
— Боря сегодня пришел к нам устраиваться по объявлению, а мы уже плотника взяли.
Не успел он договорить это, как раздался звонок. Прямо с порога Боря отрапортовал:
— Купил спирт “Троя” — настойка на женьшене.
Папа с его привычкой читать мелкие примечания обратил внимание:
— Для наружного употребления.
— Все пьют, и я пил — и все в порядке.
Все посмотрели на дырку в отвороте рубашки — с глубоко пульсирующим морщинистым дном. Боря перехватил их взгляды и сказал твердо:
— Позавчера пили. (Понимай: с тех пор он не был в реанимации.)
Выпили по первой порции. Девочки устроились, как в партере, посмотреть и послушать.
— Снится мне...— начал Петр и остановился, спохватившись — нужно ведь подождать, пока женьшень дойдет до самых отдаленных клеток.— Снится мне, что веду самолет. И вдруг стюардесса вызвала меня к какому-то капризному пассажиру. Успокоил я его, вернулся, а в кабине все приборы управления исчезли. Самолет начинает разваливаться на части, пассажиры гибнут, а я тут же оказываюсь подсудимым...
— Что-то неладно с жизненными целями,— сказал после продолжительного молчания папа.
— А мне приснилось, что я бронетранспортер на цистерну спирта поменял. К чему бы этот сон? — Боря достал из кармана сдачу, пошелестел и сказал: — Дешевый этот женьшень...
Мама Таисии поняла намек, но поскольку она уже внутрь себя уронила росинку этого наружного растирания, то перевела разговор в какую-то гносеологическую плоскость:
— С Троей все время что-то не то происходит... Шлиман не ту Трою откопал, которая у Гомера. И вообще сейчас ученые доказали, что ту Трою так и не взяли.