— А мы ее все-таки окончательно возьмем! — с угрозой сказал Петр.
— Зачем спиртовую растирку назвали таким знаменитым именем и на этикетке лихой Гектор на колеснице скачет? Это Троя, что ли?
— Это троянский конь,— качнул недавно стриженной головой папа.—
С сюрпризом внутри.
Маша понимала: непедагогично поощрять выпивки разговорами с нетрезвыми родителями, но они ведь редко разрешают себе расслабиться. (А если будут часто, придется их взять в крутой оборот — откажусь их постригать, маму откажусь подкрашивать.)
— Вчера Таисия,— начала речь Маша,— не могла сделать доклад о росписи древнегреческих ваз. Я ей достала “Мифы народов мира”, Гаспарова, Куна, книгу Любимова по древнему искусству... Заливаюсь, диктую ей тезисы: краснофигурные, чернофигурные, последовательность времени, а Таисия в слезы — надо подробно, а она не успевает. Говорю: “Надоело мне это уже — давай я за тебя напишу, почерки у нас похожи...”
Слушали Машу с голубиным терпением: понятно, что общаться нужно с детьми, отец кивал головой — вот еще один квант общения прошел, вот другой,
а мама только водила глазами, как бы провожая каждую частицу общения.
— Эмхакашка, блин, требует подробно,— добавила Таисия.— А у самой муж говорит: “Вера, я лоЂжу в сумку...”
Петр сказал Боре:
— МХК — это мировая художественная культура. Боже мой, ну и каково зерно этого сообщения? А, Маша?
— А таково! Я за Таисию писала, а она потом еще целый час перед зеркалом так причешется, сяк... одно примерит, другое не нравится. А выла: не успею, не успею!..
— Это же МХК в действии,— заступился за Таисию папа.— Эстетика поведения...
А взгляд Бори, как у всякого человека употребляющего, бродил по комнате в поисках предлога добавить. С каркаса психики обрушились все завитушки, придающие Боре вид обыкновенного человека, и при солнечном свете вылезло что-то колченогое, похожее на тарантула, чья экологическая ниша — океан алкоголя. Он увидел расписанную одуванчиками тарелку, сохнущую на подставке для учебников. Показывая на нее, сказал:
— Тут у одуванчиков ножки... просто... голые нарисованы! А на самом деле они покрыты волосками. Вот как у меня! — Он задрал брючину, все ожидали увидеть суперсамцовское непотребное буйство джунглей, но не успела мама еще почувствовать неудобство перед дочерьми, как услышала разочарованный вскрик: — Ё-моё! Все вылезли... от пьянки! Это точно. Все Абхазия виновата: они нас поили, эти черные! Ну, покажу я им на рынке — в День пограничника!
— Эти, на рынке, за тех отвечать должны? — удивился Петр.
“Да, все должны за меня отвечать”,— взглядом показал Борис.
Петр сразу начал его выводить из зоны возможного конфликта. Борис хотя и поплыл от “Трои”, но вертелся по прихожей очень быстро, так что все включились в его ловлю. Петр не мог понять, почему на одну ногу легко наделся туфель, а на другую – с трудом, и то при помощи ложки для обуви. “Гениальный человек изобрел эту ложку — надо бы Нобелевскую премию дать”,— шептал Петр безрадостно.
Родители Таисии неуместно педагогически нажали, когда Петр и Боря ушли:
— Ишь, черные ему во всем виноваты,— сказала мама.
— Он в чем-то прав: в самом деле все за всех в ответе,— добавил папа.— Но и он, Боря, должен за всех быть в ответе... в меру своих сил. А он абсолютно безмятежен...
Мама продолжила: мол, Петру неудобно своего везения, что он не был в армии, вот он его и привел. И тут оба родителя разом вспомнили, как Боря угрожающе наставлял, как дуло, свою дырку между ключицами в коридоре, и дно этой дырки пульсировало всхлипами.
“26 мая 1996.
Сегодня я поняла, что враг существует: он мешал нам все время, пока мы собирались в монастырь. Вчера только приготовили мне мини-юбку, а сегодня найти не могли. Вся темная одежда на виду была, а мы ее словно не видели. Наконец оделись с Машей, гостинцев положили в кулек с ручками, уже чуть не вышли, мама сказала: “С Богом!” — и тут увидели, что на пакете “секс” по-английски. Слава Богу, еще не ушли... Не буду писать, с какими приключениями покупали кулек — вообще нет ничего строгого! То голые, то реклама...
Мама написала по всем правилам письмо к матушке-игуменье. Сначала “Слава Богу нашему”, потом “Благословите, матушка!”.
Мы у матушки Марии попросили благословения на поход — на сплав. У нас нет прививок от клещей, и может помочь только благословение. Матушка, оказывается, была врачом до монастыря. Она прочла молитвы и потом подробно рассказала, какие места на теле надо чаще всего осматривать. Матушка нам подарила по книжке “Таинственный смысл символических священнодействий”. Завтра у меня день рождения — пригласила Алешу, Лизу, Наташу, Иру
и Лильку”.
“А какие будут призы за победу в конкурсе?” — интересовалась Маша. Александра вычитывала из книги “Все о детской вечеринке”, что можно взять для дня рождения. Маша подумала: вот бы прочесть книгу “ВСЕ о будущей жизни”! Чудаки эти англичане или американцы (книга была переводом с английского): “Не стоит устраивать сюрпризы для малышей — они могут оказаться источником испуга...” Н-да, для шестилетней Лизы Загроженко все, что мы предложим, будет очарованием.
А в это время Таисия писала своим заунывно-аккуратным почерком; она чувствовала, что внутри букв скрывается что-то невеселое, и старалась их подвеселить всякими чернильными кудрями. Она сочиняла: “На кладбище встретишься с таинственным незнакомцем”, “Если будешь грустить — лопну воздушный шарик возле уха”...
— Картошку выключите,— командовала Александра,— салат режем!
Она заглянула к Таисии и прочла надпись на открытке.
— Что это у тебя за ажурная вязь полуарабская, Таисия?
У них было сейчас такое раздолье: папа на работе, мама уехала за город на этюды. Перед этим она много раз повторила: “Не дай Бог, разобьете хоть одну тарелку! Я, конечно, все терплю, и это вытерплю, но будьте милосердны!”
— Так какие будут призы? – повторила вопрос Маша.
— Да вон медведи,— небрежно сказала Александра.— Они новые.
Сестры насторожились: как это — Димон выбирал, выбирал, а мы на призы их отдадим?!
— А вы почитайте, какую он ерунду мне написал.— Александра с деланной небрежностью дала сестрам письмо Димона.
“Дорогая Александра! Вчера вернулся из Москвы и сразу попал на похороны Васяна. У него было ранение в печень. Схватило в правом боку, вызвали “Скорую”, потом сказали, что умер от старой раны. У него осталась беременная жена. После той войны еще многие раненые могли жить, а сейчас напридумывали всякое оружие, чтобы раненые не вставали в строй и не продолжали воевать. Всякие хитрые зазубренные осколки и т. д.
А в Москве мне мама купила куртку, мама сказала, что я в ней “чистый жених”. И ботинки из мягкой и удобной кожи, но по виду грубые, как из каталога! Еще мы были у платного психоаналитика. Он сказал, что военные действия останавливают развитие психики человека, делают его похожим на ребенка. Но от меня зависит, хочу ли я вернуться к образу взрослого человека. А я про себя знаю, что очень хочу. Ты сказала, что чувствуешь себя со мной, как бабушка с внучком. И ты, наверно, боишься, что я всю жизнь буду кричать: “Сержант, ноги!” Но на самом деле я чувствую себя с каждым днем все здоровее: память улучшается, я ее тренирую, заучиваю из хрестоматии стихотворения — это мне посоветовал врач. Каждое утро делаю пробежки, хочу поступить в школу милиции! Вот увидишь: через десять лет я буду главным милиционером района.
Александра! Когда я тебя вижу, то забываю, что где-то сейчас есть война и кровь! Без тебя я все время нахожусь там!!! Первого июня, как сдашь психологию, приходи к пяти часам к магазину “Цветы”, я буду ждать тебя в новой куртке и ботинках. Готов ждать хоть сколько, если экзамен затя...”
Маша, которая читала письмо, заплакала, а Александра и Таисия уже чуть ли не с самого начала письма вытирали слезы.
— В июне он будет в ботинках высоких разгуливать,— сказала Александра сырым голосом сквозь нос.— Взрослость прямо через край.
В это же время их мама стояла среди желтых колокольчиков и писала речку, которая внизу: такое ощущение, что ее уронили с небес давным-давно. Этюд пренебрегал углами и сворачивался с каждым прикосновением кисти. “Надо пореже тарелочки расписывать,— решила она,— а то и домаЂ уже пружинят с углов и закругляются для тарелочки, и мир-то весь глуповато-круглый”. И тут она заплакала, объяснив себе, что вспомнилось письмо от Димона, прочитанное рано утром — перед выходом из дому. Оно валялось на столе у девочек – среди всех приготовленных ко дню рождения вещей: сливок в аэрозольной упаковке, обещающих буквами на крутых упитанных боках абсолютную бескалорийность; стопок открыток; там же были размягченные на газовом жару старые пластинки, которые уже не на чем было проигрывать. Дочери накрутили из них каких-то раковин, горшков, цветов и пейзажей с флажками (флажки они вырезали ножницами с краю размягченной пластинки). На самом деле мама рыдала не от письма, не об ухудшившемся восприятии мира, не о жизни, которая пропадала, а потому, что в это время дочери ее проливали хоровые слезы.
Проплакавшись, мама почувствовала, что кругом разлита необыкновенная свежесть. Одной рукой она ухватилась за бутерброд, а другой рвала в подарок дочери желтые колокольчики...
Когда она вошла, первое, что бросилось в глаза,— зловеще раскинутый на середине дивана тонометр. Ей бы подумать, что кругом жутковато чисто, то есть дети ушли гулять, но она первым делом бросилась в ужасную мысль, что прибрались специально перед вызовом “скорой помощи”. Ровно застланные покрывалами кровати напомнили ей о существовании операционных и реанимаций. Перед ее глазами количество кроватей стало расти. И в это время в голове взорвался звонок. Оказалось, муж забыл ключ и не мог попасть домой. Иногда он приходил и нажимал на кнопку, а потом продолжал ходить вокруг дома, представляя для разнообразия, что он сыщик или подпольщик. Остатки таинственности он еще не успел стряхнуть с лица, поэтому мама их увидела и объяснила в духе множащихся кроватей. Ей стало еще дурнее.