Но потом, когда все выяснилось, каждый получил за свое. Оказывается, дети разбили тарелку и решили, что за это они уберут хорошо после дня рождения и пойдут погуляют, чтобы мама успокоилась к этому времени, осознав, что даже наиболее удачно расписанная тарелка, где она подрисовала волоски к ногам голенастых одуванчиков, чтобы не походили они на лысые ноги бледного пьющего Бори, не стоит обиды на семью...
Мама отбушевала. Пришел Петр с подарком в виде электронных наручных часов. Здоровье мамы на глазах вспучивалось, росло и хлестало через край. Дети зачитали послание агентства “РИА-новости”:
— Сегодня неизвестный инопланетный террорист пытался захватить расписанную тарелочку и угнать ее, но при попытке захвата заложников в виде веселящихся детей не справился с управлением и врезался в кота Зевса...
— Что, вы Зевса покалечили? — снова затревожилась мама.
Тут же черный сиамец раскрыл свою пасть и сказал с достоинством: “Мя!” Понимай так, что “я у вас наиглавнейший, беспокойтесь обо мне непрестанно”.
Девочки рассказали брату, что гвоздем дня рождения оказались не американские штучки, а тонометр для измерения давления. Сначала Лиза сказала, что у нее заболела голова, Александра измерила ей давление, а потом все встали в очередь — у каждого оказался свой болезненный орган. Потом каждый захотел научиться мерить давление, и всех захватила такая деловитость, что Алеша подпрыгнул и уронил тарелку...
Петр взял в руки гитару, которая всегда лежала на шкафу у родителей (в семейной его жизни гитара пришлась не по нутру жене).
Солнышко в небе ярко горит,
На берегу тихо церковь стоит,
Снегом покрыта в зимний мороз,
Немало пролито в церквушке той слез,
— пел он стихи, которые Таисия сочинила давно, еще когда ей было лет
шесть.
В общем, ничто не предвещало неприятностей. Петр засиделся и остался ночевать, а за завтраком просил сестер не смешить его, потому что у него и так болит рот... Он взял сигарету, книгу и скрылся в туалете. Сразу же оттуда донесся его громкий хохот. А сам говорил: “Не смешите, не смешите!” Наверное, взял с собой “Трое в лодке” Джерома, подумала мама. Она на кухне мыла посуду, а Таисия запаковывала мусор.
Из-за стены от соседей полилась старая детская песенка: “Дважды два четыре, дважды два четыре — это всем известно в целом мире!..” И тень пробежала по маминому лицу: когда эта песня считалась модной в детских садах, мама была молодая, самой старшей, Наташе, исполнилось восемь, а Петру — шесть стукнуло, Александре — еще только три, и сколько сил... Боже мой, она преподавала в Доме пионеров (вела кружок), каждую неделю ездила на этюды...
Петр вышел из укрытия, неся под мышкой “Пеппи Длинныйчулок”.
— Ма, у тебя хорошо Высоцкий получился, дай мне эту тарелку, а? Я на день рождения подарю Витале, а то денег-то нет...
— Да хорошо, бери.— Она не любила, когда сын начинал хвалить ее работы (ничего хорошего это не предвещало: либо денег попросит, либо еще чего — выручить из беды и пр.).— Слушай, возьми лучше Гомера — тебе все равно, что подарить, а мне трудно будет продать Гомера, понимаешь... Я хотела Николу Угодника, а вышел почему-то подслеповатый Гомер.
— Гомер, бедный, ждал-ждал, когда его нарисуют,— не дождался. И вылез без очереди,— с одобрением отозвался папа о древнегреческой предприимчивости (и ушел на работу навстречу новорусской предприимчивости).
Петр завязывал галстук и в то же время выпрашивал тарелку с портретом Высоцкого, не прямо, а говоря про то, как обычно простоватый Высоцкий похож на Есенина. И он показал себе в зеркале слегка провисшую челюсть и дымные глаза. А у тебя, мама, такое у него лицо: горького много.
— Максима Горького? — не поняла мама, хотя на самом деле все она поняла: у нее хотят отнять ее золотую мечту о недельном пропитании.— Я уж пыталась сделать копию, чтобы в семье осталось, не получилось. И правильно, что не получилось, потому что удача — всегда чудо,— добавила она.— Руки те же, краски те же, и я та же самая, а получился не Высоцкий, а бандит просто.
Петр уже привык в своей фирме “Урал-абрис” вести переговоры до конца, поэтому он ввернул угодливую загогулину в рассуждении: у Витали пробовали его собственное вино из смородины. Просто “Вдова Клико”, даже лучше, с какими-то лучистыми пузырьками; когда они лопаются, ощущение звездочки на языке. Он спросил: как его делают? Они говорят: год на год приходится. Правильно, что чудо или есть, или его нет.
Мурка и Зевс имели на этот счет свои взгляды, которые и выражали, бросаясь под ноги и требуя себе чуда в виде американского птичьего фарша.
— Ма, помоги занять полмиллиона,— сказал Петр.— Одному старичку надо приватизировать комнату, а когда мы с экс-женой разменяем квартиру, это будет моя комната.
— Кошки,— закричала мама,— как вы не понимаете, что мы живем не для вас в первую очередь? Да что кошки — дети не понимают. Ты думаешь, отец получит, так мы голодать должны, деньги все тебе отдать? Такому — метр девяносто, посмотри на себя!
Отработав попытку, Петр поспешно обулся и убежал, сказав Таисии:
— Арпеджио, арпеджио и еще раз арпеджио!
Он вчера начал учить сестру играть на гитаре.
А мама села на пол, изнуренная разговором, и начала бесчувственно повторять: “Раньше бы я ого-го... да, раньше бы... я! Я бы его заставила впитать весь многоцветный поток того, что я думаю о нем! Но, видимо, остались только проторенные дорожки, бесцветные, по которым вращаются чахлые слова... Правильно ли мы сделали, что отдали ему и его жене с таким трудом выколоченную квартиру? Все-таки правильно. Если б мы ее объединили с нашей, жили бы — не приведи Бог!..”
— А посмотри на Гоголя,— сказала Таисия.— Материны деньги все истратил! Она ведь их как наскребала со своего поместья.— Таисия представляла поместье как нечто вроде продажи тарелочек.— Гоголь их в опекунский совет должен был сдать, а он на эти деньги уехал за границу. А мы читаем его “Рим” и думаем: как хорошо, что он пожил в Италии!
— Так это же Гоголь! Сравнить разве...
— Для русской литературы он Гоголь, а для своей матери он просто сын.
Маша пришла с походными спальниками и застала хвост разговора.
— Петр не украл, не убил, на гитаре нас учит и ничего за это не требует,— строго заметила она.
Таисия вразумляюще сказала:
— Ну что вот так сидеть, мама? Теперь волю надо Божью принять: нетерпение тоже ведь за грехи наши. Может, надо курить бросить тебе?
Мама поднялась с пола, достала из морозильника фарш и начала его резать кошкам. Но она не могла сразу бросить бормотать. И бормотала:
— Резать-то трудно, а зло-то делать легко, все разрушительное легче дается, а добро — всегда чудо...— Вдруг она почувствовала заигравшую по всем суставам бодрость.— Если добро непредсказуемо, то оно может вот сейчас в любую секунду выскочить!
Мечты, повисшие в воздухе
Когда все в России будут богатыми, мама снова разрешит дружить с ними — ведь они будут одеты очень красиво. Она повторила слова матери Изольды, что Россия расцветет, понимая под Россией что-то большое, доброе, которое сделает за всех... для всех... Да, с ними трудно было, тяжело. В походе Маша говорит: “Слушай, Вероника, не твою конфету сейчас унес из палатки зелененький человечек?” Посчитала — точно, одной “Ласточки” не хватает. Стало так интересно, но я спросила: “Почему не остановили?” “Так он током бьет — зеленым...” Это было два года назад... Может, папа без ранения из Чечни придет, он же гаишник — на посту стоит, не так опасно. И от радости, что здоровый, разрешит дружить — еще до богатой России... Мама тоже все из мечтаний брала. Сначала взяла из мечтаний мужа, а он оказался пьющим. Тогда она замечтала о деньгах. Деньги надежнее мужа. Они не пьют... А у Таисии на дне рождения, Наташка рассказала, измеряли давление. Вечно они такую глупость интересную придумают, какой ни у кого не бывает. Не могут ничего купить вкусного или нарядного, вот и приходится тужиться головой. Хорошо, что мама запретила с ними дружить, а то пришлось бы тратиться на подарок. Наташка сказала, что Загроженко подарил Таисии открытку с надписью “Не бойся”. Там пацан с пацанкой, пятилетние, в песочнице. Наташка еще сказала: “Такое шоу было вчера!” Таисия такая упорная, бьет в одну точку, в конце концов может Алешу заграбастать. А зачем он ей нужен — нам больше, помогал бы в челночных поездках. На Ближний Восток. В сочинении Таисия проговорилась, будто бы в доказательство, что никакой ревизор не запретит чиновникам воровать в будущем. Она привела случай из прошлого похода: один мальчик рисовал свою фамилию на стенах турбазы. Мелом. Директор раскричался, что приезжает губернатор, надо все стереть. Мальчик стер, но сказал: “Я потом снова все обратно напишу, когда губернатор уедет...” Это был Загроженко, а у нее нисколько стыда нет, рассказала, что нужно зарыть под окном у себя носки кандидата в любимые. Тогда не уйдет! От тебя не уйдет. Зимой-то нельзя было зарыть — снег растает, и носки уплывут вместе с хозяином. Сейчас бы можно, но как у Алексея его носки выманить? Может, подарить — в обмен? Одно место есть возле подвального окна, как раз без асфальта. Там и закопаю. Аварийный вариант: ящик с цветами, у нас на балконе. Но, наверное, не так будет действовать...
Таисия строила штабик на дереве. Такой был ясный день, что хотелось быть окруженным со всех сторон этим мелким золотым светом. На развилку трех толстых веток она положила доски, и папа прикрутил их многократно толстой проволокой. Получился удобный помост. Таисия решила добавить уюта, соорудив крышу из полиэтилена. Она себя уговорила, что не для себя строит, потому что для себя, такой большой, стыдно. Как будто бы она заботится о маленькой Лизке Загроженко.
— Какой штабик! — изумлялся бодрый старичок на лавочке.— Я в твоем возрасте уже в ремеслухе был. Ну... Лебедь придет к власти, всех этих толстожопых малолеток из штабиков и подвалов, где они известно чем занимаются... он их всех сгребет и в какие нужно ремеслухи... рассует.