Поскольку старичок не к ней обращался, а как бы к невидимому митингу, который шумит все время во дворе, то Таисия ничего не ответила.
— Таисия, ты боишься смерти? — спросила Лизка.— Я боюсь! Смерть — это большое и нигде... Бабушка когда умерла, я думала, что на время. И все ждала, что она придет из магазина.
Таисия начала объяснять Лизке про рай: что он, как штабик, только там солнце никогда не заходит. Там все время такое сияние, и на райском дереве много всяких жилищ, и там ангелы и души ходят по стеклянному воздуху и беседуют. Лизка очень обрадовалась: точно, в раю все будет здоровое у нее, в животе не будет болеть.
С бодрящим аппетитом гусеница, вся в павлиньих глазках, пожирала древесные листы. Лизка с завистью смотрела на это: у гусеницы вокруг еда есть, поэтому она такая красивая и здоровая.
— Как хорошо у нас,— сказала Лизка,— как дома! Теперь давай собирать на стол.
Таисия быстро побежала в дом и принесла три бутерброда и компот в бутылке из-под колы. И Лизка начала соревноваться с гусеницей. Много жизни вдруг навалилось на штабик. Самец лимонницы шарахнулся прямо к носу Таисии, следуя по невидимой дорожке запаха. Шмель пролетел, похожий на самолет-невидимку “Стелс”. Кошка Мурка наведалась узнать, нельзя ль отсюда достать этих привлекательных птичек. Комок комаров свалился сбоку на дегустацию. Таисия взяла Мурку и начала считать пульс.
— Сто двадцать ударов в минуту,— сказала она.— А у комаров, наверно, молотит вообще... Чем меньше животное, тем чаще сердцебиение.
Лизка радовалась: два дела сошлись под крышей штабика для нее удачно. Она и ест, и слушает уж чересчур для нее умную Таисию.
К старичку прибавилась Изольда, мать Вероники, дочь Генриетты. С Мартиком, сыном Бенджамина и Лейлы. На короткое время они со старичком образовали такое судящее-рядящее единство по отношению к миру.
— Выборы-то на носу,— сказал старичок.— Лебедь-то придет! Молодец! Он молодец наш... железным крылом!
— Точно,— откликнулась Изольда.— Муж звонил позавчера из Чечни и сказал: тут такое творится! И обложил все радио и телевидение, которые тысячную долю не показывают. Мартик, не царапай дерево.— На секунду пронзительное чувство зависти у нее мелькнуло, потому что она вспомнила, как строила в детстве штабики, и тут же утонуло под тяжестью Турции...
Изольда с презрением оглядела проем между домами и вместе с ним весь мир. В этом мире, как ни трудись, как ни старайся жить достойной жизнью, приходится страдать, как всем. Хотя все-то... столько сил не прилагают.
— Толстого сейчас читаю.— Она еще прочнее обжила скамейку.— Решила “Казаков” почитать, чтобы понять, что там творится, на Кавказе...
Пришлось прочесть Толстого — вот как жизнь поворачивается,— вдруг пронзило ее изумление... Но у нее, как у делового человека, это не пропадет! Глядишь: в самолете расскажет летящим в Стамбул... или в гостинице после тяжелого дня езды по складам... Она утвердит среди челночниц свои позиции как умная.
Мартик отчаялся присоединиться к Лизке и Таисии и был уведен.
— Правда, что в походе все комары огромные, как лошади? — спросила Лиза.
— Да, прямо летающие лоси такие, причем ветер, а они, как лодки, против ветра выгребают могуче — и к тебе!
Маша вышла из подъезда усталая, с сумками: ей еще с Вандам Вандамычем на оптовый рынок за консервами.
— Таисия, надо рюкзаки собирать, а ты в штабик закопалась. Вон Мережковский тоже на дереве домики строил, так Достоевский ему сказал: “Страдать надо!” — рыночным голосом разнесла на все окружающие дома Маша.
“30 мая 1996.
Дневник! Хорошо, что ты у меня есть! Хотела писать о главном, а оказалось, что бывает Самое главное! Печорин жаловался, что жизнь ему скучна, а интересны только набеги на Кавказ. Вот я бы ему подсказала, если бы оказалась рядом, что на самом деле жизнь не скучная и интересная, а главная и самая главная. Идет полосками такими. И вот я это пишу. Сон про то, что Загроженко зовет меня в свое царство, видимо, указывал на... предсказывал сегодняшний разговор.
Алеша сказал, чтобы я думала об этом весь поход. Дал мне срок... Он мне сказал сначала: хорошо иметь папу, маму и много сестер, которые взрослее.
А взрослые — умнее.
“Права Александра, они все ищут маму!” — подумала я. Но все-таки Алеша не до конца такой, как Димон!
Он сказал так: “Я становлюсь совсем взрослым, я зарабатываю. Но... Ты видишь, какая Лизка бледная! Денег у меня сейчас много, я старушку нанял, Кондратьевну. Она все заедается, хотя готовит хорошо, и у Лизки живот не болит. Деньги есть, Лизка просит конфет, а Кондратьевна: “Семь лет мак не уродился, и голода не было”. Отдохнуть после мойки не дает. “Семь всего тысяч я потратила на рыбу!” “Спасибо, баба Валя”. “Три тыщи еще осталось”. “Хорошо”... И так каждый вечер. Давай, Таисия, ты веди наше хозяйство!”
Я испугалась и про другое говорю: “Кондратьевна взрослая, а я нет”. Алеша: “Мне кажется, что, кроме тебя, на свете никто нам с Лизкой не нужен”. Потом он подумал и добавил, что законы знает. “Когда мы распишемся и в церковь сходим, тогда будет все, как у всех. Возле меня тебе нечего бояться”.
“А мама где?” “Не было ее, потом сообщили... С инсультом с перепою лежит
в реанимации, меня не пускают...”
Таисия купила огромную ручку — полметра длиной, так как думала, что она будет помогать ей писать дневник, ведь ручка раскачивалась, как дерево. Но оказалось, что нужно все время тормозить. А не успеешь затормозить — ручка сама по инерции ведет линию...
“31 мая 1996.
До сих пор у меня был какой-то выход. Двойку получила — можно исправить. Да и всего один раз я ее получила! С Машей поругаюсь — можно быстро помириться. Или даже без всего: ходим-ходим, и сам собой начинается разговор. А здесь ничего само собой не случится. Что ни сделай — все равно плохо будет. Дневник, если б ты был компьютером! Ты бы смог для меня рассчитать правильный способ поведения. Мама сказала (сегодня я всю ночь кричала): “Наверное, не самая большая беда в жизни!” Это мамина любимая присказка по жизни. Я ее с детсада еще помню. Мама часто к ней добавляет: “Не рак, не смерть, не украл, не убил”. “Двойку получила — не рак, не смерть”. А папа тут же: “Не землетрясение, не извержение вулкана”.
На самом деле, если я уйду жить к Алеше, варить еду Лизке, то беда! Если мы в походе задержимся, я уже не могу один день терпеть. Домой хочу! Сегодня Александра умывалась и вдруг нас крикнула. Мы с Машей прибежали. И видели, как из таракана-подростка вылез большой таракан. Оказывается, они меняют шкуру и так растут. В одно мгновение. Если б я могла так мгновенно стать взрослой. Правда, вылезший таракан был весь белый, но он быстро коричневеет”.
Год назад Таисия была в гостях у богатого дяди Вити, маминого брата. Она вспомнила, как писала каждый день по письму: “Мама, забери меня отсюда, я уже не могу терпеть! Домой хочу!” Хотя дядя Витя был очень веселый, каждый день своим детям и Таисии покупал по ящику маленьких бутылок колы. Пепси-колы!
“Алеша сказал: решай в походе! Я вообще не люблю ничего быстрого,
а поход-то быстро закончится.
Если скажу НЕТ, он найдет другую! Но так и будет. Да и родители все равно не отпустят меня. Если я скажу: подожди год? Но что за год изменится? Да и Алеша не будет ждать. Теперь хоть в походы не ходи. Все равно все отравлено. Думать, думать о супах Лизке. А чего думать, когда ничего не могу придумать”.
Есть такие чувства: начинаются в тебе, а заканчиваются в родителях. Так чувствовала Таисия. Если против желания родителей она поселится у Загроженко, то эти чувства будут болтаться в пустоте. Оборванные нити уже не срастутся. Они снились ей, когда гостила у богатого дяди Вити. Похожие на длинные макароны, кудрявые, которые варила тетя Лена, очень вкусные и дорогие. Оборванные нити уже не могут срастись! Таисия у дяди Вити всех разбудила, когда выла ночью во время этого сна.
“Ну вот, старик, до похода осталось два дня!
Подошла ко мне Александра и увидела слово “старик”. Говорит: по Фрейду это разборки с образом отца. Если ты дневник считаешь замещением, то потом нужно символическое убийство отца. Блин, заколебали меня уже со своим Фрейдом, ну его на фиг”.
— Мама, на остановке написано:
“Пусть накажет меня могила
За то, что я ее люблю.
Но я могилы не боюся,
Я все равно ее люблю!”
— А при чем тут могила? Я не понимаю — могила какая-то...
— Таисия, могила тут для подчеркивания силы любви. Больше ни для чего. Поняла?
Таисия заметила, что если она скосит глаза и вдохнет, задержав дыхание, то вокруг все распадается, умирает и гниет на глазах. А если она вдруг задышит глубоко и посмотрит прямо перед собой, то все вокруг становится молодым, оживает, в ушах появляется веселый звон.
“2 июня 1996.
Вчера ходили просьбу Александры выполнять. К Димону! Вместо нее. Маша увидела: летит пушок одуванчика. И, пока он летел, я успела загадать желание, чтобы Димон был счастливый в жизни! Мы подошли к “Цветам”, еще не успели ничего сказать. А Димон уже увидел нас, ссутулился весь. Мы его уговаривали, что вместо нее он найдет другую — еще лучше! Я сказала: “Димон, ты не горбись, чего вниз-то смотреть — там черт. Смотри наверх, где Бог”. Димон купил нам по мороженке “Эскимо в шоколаде”!”
Маша вгрызлась в эскимо, и чувствовалось, что для него пошли последние секунды существования. А Таисия выводила языком задумчивые вензеля на шоколадной рубашке. Они встретили папу. Он закончил урок в одном офисе и сейчас шел в другой. Новые русские сейчас учат языки, потому что у них гости то из англоязычных стран, то из Германии. И не в том дело, что каждую секунду под рукой нет переводчика, но ведь хочется соблюсти тайну сделок. Юра из Кунгура сказал вчера, что одна деловая немка заявила: “Не буду есть ничего из того, что мыто вашей водой”. Холеры боится. Юра так обрадовался, что понял ее! И подарил папе американский утюг. Впрочем, оказалось, что утюг не работает, но папа и мама решили ничего не говорить кунгуряку. Он и так странный: недавно поставил памятник Гоголю во дворе фирмы. На самом деле, может, так и надо Гоголю ставить памятник — по-нелепому. Позолоченный гипс выглядел постмодернистски среди тесно растущих кусто