Там, где раньше поработала золотоискательская драга, были неопрятно оставлены кучи гравия. И даже Вандам Вандамыч не мог определить, что за малиновые цветы выросли на этих кучах! Почти без листьев, похожие на городские мальвы, но мельче. И как бы ядренее. “Словно лопнула бомба с семенами этих цветов”,— сказала тетя Люба. Потому что была видна резкая граница, где они остановились в своем кольцевом расширении. Вандам Вандамыч как старый турист объяснил с некоторым сомнением, что это, наверное, военные накуролесили: может, взрывы были подземные, ядерные, может, опыты в зековских шарашках...
На ночевке Таисии приснилось, что она упала на дно малиновой поляны, в глубокую яму со щебнем. И не может выбраться, потому что щебень осыпается. Тогда она стала приманивать бабочек, писать на их крыльях записки-мольбы о спасении. Мелким почерком! И просила их торопиться. Она проснулась неспасенная и поняла, что готова к разговору с Алешей.
Маша и Таисия без отдыха набирали запас впечатлений, чтобы обеспечить ими себя на всю будущую зиму (так взрослые запасают соленья и варенья). Маша нашла дерево, кора которого словно вся состояла из детских рук — они плотно обнимали мякоть ствола, вот бы мама нарисовала такое, надо ей рассказать! Таисия нашла лощину, а там сугроб не растаявший — в виде крокодила с открытой пастью, вот папе рассказать — он оценит!.. Само собой, запомнился надолго неизбежный обряд последнего костра, когда Вандам Вандамыч с тетей Любой уже расслабились (почти весь поход позади, завтра на электричку), и можно было отмочить несколько туристских шуток вроде рассказывания страшных и смешных историй, которые только здесь трогают своей незамысловатостью.
— Тетя Люба, расскажите, как вас петух клюнул, а мама ему за это голову топором отрубила! (История о великой материнской любви.)
— Теть Люб, расскажите, как вы спасли утопающего. (История о безответной любви.)
— Лучше о том, как подделали путевку в лагерь! (История о самозванстве.)
Мне будто четырнадцать лет!
(Рассказ Любы)
Я в путевке сама исправила “11 лет” на “14 лет”, крючок добавила к единице — и все. Хотела попасть в первую группу! Мне мой высокий рост много горя доставлял. Играю с девчонками в классики, например, идет прохожий, если меня не знает, обязательно скажет: “Такая кобыла и тоже с малышней в классики прыгает!” Я думала тогда, что обгоняю сверстников из-за рыбьего жира. Я единственная из детей его любила. От меня прятали: нельзя много,— а я воровала, на хлеб капала и солила. Вкусно! К тому же я много читала и думала, что в первой группе справлюсь, никто не разоблачит, даже наоборот — мой уровень оценят, начитанность! Я уже Мопассана прочла два тома, Бальзака шесть томов, Флобера. “Госпожу Бовари” со скрипом, но одолела. Я и тогда была волевая. А они, оказывается, четырнадцатилетние, стукалки устраивали, никакого вам Флобера! И у меня, как у плохого разведчика, все время был страх, что меня раскроют, опозорят. Явка, господа, провалена! Стукалка — это картошку привязывают... О, такая интересная вещь, почему она пропала и не дошла до вашего поколения, непонятно! Вбивается в стену гвоздь, к нему привязывается бечева с картошкой. А другой конец бечевы у тебя в руках. Ну, ты сам отходишь далеко, стучишь, а как выйдет кто — убегаешь еще дальше! А может, стукалка потому исчезла, что само слово “стучать” стало окрашенным нехорошо. Книжки-то они не читали, а сразу перешли к взрослому состоянию, следуя развитию организма. Обсуждали ночью вопросы о менструациях, которые я путала с регистрацией. И раздался жуткий стук. Девки обрадовались — внимание мужское. Выскочили и долго гонялись с воплями, всех разбудили, все палаты... А я лежала и боялась: вдруг родители приедут? Хотя была уверена, что не приедут,— очень заняты проблемами ругани друг с другом. Если бы какой-нибудь писатель жил рядом с ними, он бы — хоть сам Мопассан — ни за что не стал писать о маме с папой! О чем писать: как ругаются монтер со слесарем? Я мечтала, чтоб папа был другой — военный, капитан, а мама чтоб интеллигентная и на пианино чтоб играла... Но если приедут родители в лагерь, то будет полное разоблачение. Штирлиц, а вас я прошу остаться!
Мы в “бутылочку” играли не на поцелуи, а на откровенный ответ. Меня спросили: “Кто тебе нравится?” — и я ответила искренне: “Саша Березкин”. Было такое мероприятие — прощальный костер, когда всю ночь не спали, как сейчас мы... Костер делали очень большим, об экологии тогда еще не имели понятия. Я мечтала... В общем, было соревнование, кто больше детей уместит на фанерке в один квадратный метр! Какой отряд победит? Мы там целый куст из детей вырастили — на одном квадратном метре. В три этажа: кто висел, кто на плечах у другого, некоторые на одной ноге стояли. Победили мы! Так Березкин меня буквально обнял в это время и сжимал изо всех сил, чтоб я не упала! Скульптуру бы можно такую изваять — “Дети, побеждающие в пионерлагере”. Как Лаокоон. Чей он, Лаокоон, забыла... Мне показалось, что Саша не о победе думал, а обо мне. Он шепнул: “Сегодня на костре я тебе что-то скажу!” За победу нам дали право зажечь вечером прощальный костер. А я сначала стояла и мечтала, как Саша меня похищает из плена... когда он обнимал меня на фанерке. Он обещал мне сказать что-то важное. Но я никогда не узнала это важное! Потом, на истфаке, поняла, что остальным самозванцам было еще хуже, им в истории никогда не везло. Одного сожгли и пепел из пушки выпалили, других — на кол, кого-то обезглавили. Я думала: повезло! Пример счастливого самозванца — это я в лагере. Хотя сам страх быть раскрытой мучил и так измучил, что я была рада концу смены! Эта мука позади. Но я ошиблась. После обеда Саша собрал нас — элиту — шесть человек. Мы так хорошо провели эту смену, надо это отметить, купить вина — сухого. А в этот день воспиталка, которая всегда ругалась так: “Дура, куда мяч унесла, не дай Бог такую жену моему Тимочке!” — вдруг про меня говорит: “Молодец, выиграла шахматный турнир — вот бы такую жену моему Тимочке”. А пойдет за вином самая умная — Любаша! Так предложил Саша. Якобы мальчишкам не дают. И мы скинулись по рублю — нам родичи дали на конверты, чтоб мы письма писали.
За водокачкой мы эту бутылку “Рислинга” открыли — пробку расковыряли. И выпили по полстакана. Пять человек. Никакого приятного опьянения я не почувствовала. Им-то по четырнадцать, я не знаю, что они чувствовали, внешне они хорохорились. Я же через десять минут почувствовала, что отравилась: началась судорога, а потом рвота. Организм очищался, извергая остатки яда, а тот, который всосался, уже тычется, тычется в разные стороны, а выхода ему нет. Меня унесли в палату чуть ли не без сознания, во всяком случае, я сразу заснула. Эти часы закрыли все приятное времяпрепровождение в лагере! Кстати, пионерский галстук я тоже заблевала. Выглядела, как бомж привокзальный, наверное... Все ушли на костер, а я спала в палате, иногда просыпалась, думала — лучше б мне было все время без подделки одиннадцать лет, и без всяких притязаний... Конечно, Березкина уже бы не было, он ведь был бы в другом, старшем, отряде, среди полубогов! Но зато бы я мучилась по-человечески: ревностью, желанием вырасти, стать умнее, сильнее... А так я чувствовала себя старушкой во французской богадельне, которая заканчивает свои дни в тусклости. Бальзака и Золя начиталась я. Ведь надо было копить ощущения на зиму, чтобы потом ими любоваться, как драгоценностями, доставая их из ящика памяти, и я копила-копила, шлифовала, а потом смешала все со рвотою. И примерно воспоминания получались такие потом: иду с Березкиным на речку ночью — ловить пескарей, а через две недели у меня судороги и пьяная икота, и он же потом меня и несет... Прижимается ко мне во время борьбы за первое место на одном квадратном метре и тут же прижимает меня, когда несет, чтоб не выпала, а я обгажена собственной слизью. Тут вся зарождающаяся чувственность, как подкошенная, валится. Дома никогда не узнали об этой истории. Тут уж я постаралась, чтобы Штирлиц в очередной раз ускользнул от Броневого.
Потом, через много лет, когда я выросла, то поняла другое! Еще хорошо, что выпили не на костре мы, а то я могла бы потерять сознание и упасть в огонь...
Пришли из похода с цветами, грибами. И Таисия несколько раз повторила шутку Вандам Вандамыча:
— Грибы без разбору можно есть все... но только один раз!
После этого они упали в пятнадцатичасовой сон. В походе казалось: все время отдыхаешь! Спали по четыре часа и то под нажимом Вандам Вандамыча и тети Любы. И мерещилось Таисии с Машей: придут домой — горы свернут.
А проснулись угрюмые, до предела уставшие, стали Зевса кормить, говоря осипшими голосами:
— Кушай, Зява, молочко-вкуснячкоЂ!
Мурке они тоже налили, но молча, и животное поняло, что есть разница между справедливостью и любовью. Мурка подошла и укусила Зевса за хвост.
Маша схватила пластинку, начала ее гнуть, размягчив. Она все делала отшлифованными движениями, так что пламя газа словно выполняло работу подмастерья. Поверху пустила какой-то перепончатый гребень, вроде хребта дракона, в мягкую плоскость воткнула пучки мелких гвоздей. Потом все покрасила в грязно-серый цвет метели с белыми прожилками вихрей.
— Это сталинский лагерь,— сказала она маме.— Мы там не ночевали, нечистое место — надо будет его освятить.
— Видимо, ваше поколение уже не будет голосовать за коммунистов... хорошо!
Мама вся была в волнениях по поводу выборов президента, она хотела включить телевизор, но сели батарейки у пульта. Мама сначала их мыла с мылом и сушила на батарее — есть такой рецепт. Телевизор поработал минуту, и снова пульт отключился, нельзя программу переменить. Мама стучала батарейками друг о друга — тоже есть такой рецепт. Рецепт не помог, и мама села расписывать тарелку — портрет Ельцина запустить придумала, может, это будет ее вклад в демократию...
В тишине Маша решила пришить пуговицу к джинсам: в последний вечер у костра она так смеялась, что пуговица отлетела. И тут послышались звуки большого толковища людей и зверей, разворачивавшегося во дворе. Таисия выглянула в о