кно: люди стояли с радостно-нервозным видом, а собаки радостно общались друг с другом (это были все знакомые собаки — с Комсомольского проспекта, Таисия и Вероника с ними часто выгуливали раньше Мартика). Над всем этим сборищем витала тень мероприятия, рассыпая искры общения. Заряженные всем этим Маша и Таисия выбежали во двор. К ним победительно кинулся Мартик: “У нас радость, радость огромная!” Наташка подошла и спросила:
— Дядю Гошу видели? Ранило легко в Чечне! Очень легко! Он вернулся домой вчера... на костылях, но ранен очень легко!
Девочки сели возле своего подъезда вместе со старушками — солидно так, как бы безотносительно ко всему, что разворачивалось у дома напротив. Но плечо, бок, щека, обращенные в ту сторону, превратились в сплошную воспринимающую плоскость.
Дядя Гоша, пьяный своей не отнятой в Чечне жизнью, выходил из подъезда с большим подносом. Он приговаривал:
— Ну, Мартик, счас дадим шороху! Неудобняк получается: с костылем и с подносом, но счас...
Знакомые собачники затолкались вокруг, принимая угощение. Их лица и тела, здоровые от прогулок по утрам с собаками, излучали честно выполняемый долг. В выражении этих лиц, как поняла Таисия, было что-то от мечты об отдельно взятой планете, населенной четвероногими друзьями и их хозяевами. Ну, может, должна там еще жить пора жертвенных существ для веселья зубов собачьих.
— Кто у нас во дворе хорошие люди? Да те, у кого собакам хорошо живется! — говорил дядя Гоша, вынимая из кармана брюк бутылку вина.
Вышли Вероника, ее мама Изольда, а бабушка Генриетта несла коробку с тортом. Маша и Таисия привыкли уже, что Вероника вычеркивает их из поля своего зрения, и вздрогнули, когда она закричала:
— У нас день рождения Мартика — идите есть торт! Маша, Тася!
Вероника почувствовала самой своей серединой, что за сегодняшнее перемирие с сестрами ей ничего не будет. Ведь Мартику исполняется два года!
Превратившись в достойных светских девиц, Маша с Таисией медленно подошли к скоплению живых тел, издающих разнообразные звуки:
— Ты своего ротвяка к астрологу своди! Я водил Хелму, сказали, что подверженность влиянию этого... Меркулия... Меркурия...
— Мочу Алисочки на анализ только в человечью больницу ношу!.. Даю двадцать баксов — хорошо делают...
— Гав-гав!
— Двадцать — это многовато...
— Р-р-р...
— Подставку под собачью миску мы сделали из красного дерева!
— А мы зразы особые готовим Хелме!
— Ску-у, ску-у, ску-у-у-у...
Разевая чистые красные пасти, шерстистые друзья изо всех сил общались друг с другом и с людьми. Щенок-боксер (был чудо — мордочка вся в морщинах, словно маленький Сократик, как говорил папа Таисии), вырос таким злым, что один раз чуть не покусал папу Таисии (и тогда тот сказал, что у такого Сократа Платон бы ни за что не стал обучаться философии!); сейчас он словно мучительно решал: кто здесь главный? Ему хотелось стать главным, но “були” — две горбоносых увесистых крысы — оглядывали его взглядом новых русских: “Мы главные”.
— Ну, что новенького? — спросила Вероника у сестер, выделяя им по большому куску торта.
— Да вот я решила,— отвечала Таисия,— вырасту — тоже свою фирму открою... Собаку куплю!
На самом деле Вероника понимала, что не будет у Таисии никакой фирмы, но она хотя бы соблюдает правила игры и говорит о том же, о чем говорят все дети двора. И то хорошо.
На торте были изображены имя Мартика и большая цифра “2”. Так Вероника дала Маше кусок с буквой “М”, а Таисии — с буквой “Т”. И Таисия подумала: а какую букву она выдаст Алеше? Букву “А”? И точно: кусок с буквой “А” Вероника никому не выдала. Ждала. И Таисия тоже с тревогой ждала. Но Загроженко нигде не было. Обычно вечером он выходил покурить во двор с обычным снисходительным видом насчет собравшихся. Но сегодня не видать его сухой фигуры.
— Подходите, берите! — любезничала со старушками на скамейке Изольда, дочь Генриетты.
И Генриетта живо двигала лицом и руками, приглашая полакомиться за здоровье Мартика.
— Очень вкусно,— сказала Таисия, продолжая высматривать Алешу.
Маша, хотя ей ничего не было сказано сестрой, все видела внутри нее ясно, будто прочитала в подробной глуповатой книге, не становящейся от своей глупости менее интересной.
У Таисии не было радости от временного перемирия с Вероникой, ведь завтра... прощайте снова! Об этом говорил ее маслянистый взгляд. “Не каждый день из Чечни возвращаются люди!”
Уже звучали предложения добавить — купить в киоске и... Но псы были дисциплинирующей силой: кому надо догулять, кому особый ужин приготовить,— так что все распрощались, договорившись встретиться таким же образом в день рождения Хелмы. Таисия вспомнила, как они с Вероникой начали выводить Мартика на Комсомольский проспект. Он сильно боялся взрослых собак, так что слюна беспрерывно шла изо рта, и когда он мотал головой, то слюна веревкой словно обматывала всю его мордочку, и Вероника каждую минуту вытирала его специальным платком. Но и тогда уже любимицей Мартика была Хелма. И сейчас его от нее не оторвать — так и рвется вслед. А Таисия уже твердо решила отказать Алеше: не будет она вести их хозяйство! Не готова она к семейной жизни... Но нужно увидеться и все разъяснить...
Вечером, когда Таисия мучила немецкие глаголы, а Маша выгибала над газом из грампластинки нос Гоголя, позвонили в дверь. Это была Вероника. Таисия сразу почувствовала, что случилось что-то с Алешей, хотя потом не могла понять, почему она это почувствовала.
— К папе заезжал его друг из отделения милиции, нашего... Там арестован Загроженко!
Говорит это Вероника, а вид у нее плачевный: ведь для нее Алеша становился уже не чужим, а вымечтанным партнером-челноком, но теперь... Порог квартиры Вероника так и не переступила, а когда уходила, то снисходительный ее взгляд говорил Таисии: “Получила?” Это уже завтрашняя Вероника, аккуратно уклоняющаяся от касаний с секондхэндным людом.
Поздний вечер в светлых проплешинках ночной уральской зари очень помогал успокоиться. Но слезы лились сами. Таисия села писать в дневник, но не вывела ни одного слова... Родители были на высоте на сей раз. Они сказали, что знают одного человека, который в детстве сидел в колонии, а теперь доктор наук! Потом они пошли узнать, где Лизка, но ее, оказывается, уже инспектор по делам несовершеннолетних увезла в детдом. Или в детприемник. Никто точно не знал.
А случилось вот что. Алеша шел по Комсомольскому проспекту. Он только что был на сходняке мойщиков, они вновь распределяли участки. Количество машин, особенно иномарок, увеличивалось. И теснины уличного движения выдавливали машинный поток на ранее захолустные улицы. Одним мойщикам становится выгодно, а другим завидно. Приходится собирать такие съезды, чтобы не было войн у пацанов. Тем, кто зарабатывает своим трудом, не пристало воевать по пустякам!..
От белой ночи лицо подошедшего подростка было словно покрыто прозрачной грязью:
— Без базара, Леха,— сказал он,— надломим ларек — сигнализации на нем вообще ёк!
Вавилон, одноклассник, но бывший, он уже два года как бросил школу, говорил так, словно боялся отказа, вплетал одно слово в другое. А в Алеше что-то на уровне журнала “Родина” глухо жаловалось, что мать после реанимации будет нуждаться в уходе. Но... потом ведь она опять примется за старое, и сколько бы бабок он не ковал, мать будет волочиться за ним через всю улицу
жизни...
Леша потянулся, томя Вавилона, причем лунная тень превратила его движение в первобытный обряд. Одно только томило Загроженко: шли они вскрывать несчастливый ларек на углу проспекта и улицы Чкалова, где зимой была убита и закопана рядом в сугроб ночная продавщица. Ее зловещее, жаждущее отмщения присутствие ощущалось то тут, то там.
К облегчению Загроженко, Вавилон вдруг взял наискось через бульвар.
— На Хасана фонари сейчас отключили,— говорил Вавилон.— Хозяин ларька жадный, опять вчера от него ушла ночная продавщица.
Слова бывшего одноклассника звучали кругло и успокаивающе, а как принялись за дело, Алеше все казалось, что наклонившийся над ними старый дом жестких сталинских линий кишит многоглавой бессонницей. Стон выдираемых петель донесся, кажется, аж до Башни Смерти — гнездилища УВД. На что они надеялись: что пачки денег будут везде раскиданы?! Вавилон захватил из дома наволочки, в них вяло набрали без разбору (внутри было темно, а о фонарике не догадались позаботиться) шоколадок, курева, каких-то бутылок, чтобы потом можно было продать их алкашне. Ничего не мешало, и все замолчало вокруг, но это было самое неприятное. Вышли, неся на плечах по две дрябло набитых наволочки. Самые алмазные мечты Вавилона выродились в усталый марш мимо предутренних домов. И надо же — в это время в милицейской машине оказалось еще несколько литров бензина, и решили сделать еще один кружок. И увидели две подростковых фигуры с узлами. А мертвая продавщица тоже продолжала свой незримый патрульный облет.
В участке шла бесконечная ночная работа. Сосредоточенные милиционеры ходили со своими подопечными, устало, незло охаживая их иногда по шеям и плечам. Вавилон несколько раз принимался рыдать, стараясь разжалобить, потом шептал Алеше, что постарается подкупить своего мильтона... И тут Алеша увидел Димона, того самого, что ходил раньше часто к Александре, сестре Таисии...
В эту же самую ночь у Димона было патрулирование по Свердловскому району. Их уазик въехал во двор и затаился. Напарник шепнул шоферу: “Будь!”, и они из-за угла дома на улице Пушкина стали наблюдать за проезжей частью. Димон раньше слышал по рации: есть звонок — посреди улицы Пушкина лежит труп мужчины. И тут же он увидел, как к трупу подъехала милицейская машина.
— Это из Ленинского района. Наши районы... граница по улице Пушкина,— терпеливо втолковывал сержант, у которого сердце закипало от раздражения на контуженного Димона.— Сам смотри!
Сначала два обесцвеченных луной и ночной зарей милиционера ходили взад-вперед по проезжей части, видимо, желая получить указание от великого поэта Пушкина. Затем они перекатили тело мужчины через невидимую линию. Как кукла, наполненная тяжелой жидкостью, терпеливо кувыркалось тело. В голове у Димона однообразно вспыхивало: “Пропали медведи!” Только сейчас он понял, что никогда не выйдет за него Александра, что никогда ему не будет в жизни безопасно и уютно!