— Только не надо много думать о политике, о выборах, господа,— сказал на это папа.— Сейчас само написалось про Россию, а потом, может, напишется про другое, более важное... Так я о фольклоре: заметили притчевые истории?
— Пап, ты меня любишь? — спросила Таисия вдруг.
— Что? Ты о чем? Да, конечно... люблю, а что? Я не то что-то сказал?
Просто папа улетал куда-то в холод словно, когда размышлял вот так. Нет, когда Таисия вырастет, она не поступит на филологический, а найдет литературно-ветеринарный институт! Обещала ведь Кулику, что лечить будет! Литературно-ветеринарный с... элементами гитары! А тарелки? Она их будет расписывать в свободное время... Да, решено! Где же есть такой институт? Ну уж где-нибудь да есть же, подумала Таисия.
Папа Таисии ушел заваривать чай и подумал в одиночестве: не Бог весть какие гениальности изрекаю, а уже детям показалось, что я не с ними, что забыл в это время любить Таисию... И вдруг его осенило: зря напали тогда на нее за красочное описание пожара якобы в квартире Вероники!.. Бальзака тоже в жизни не очень любили женщины, зато его героев в романах сильно любят!.. Таисия повела себя, как писатель: в жизни у Вероники не случилось пожара,
а в дневнике случился. Не надо быть Фрейдом, чтобы это понять.
С тех пор прошел почти год. Алеша Загроженко недавно написал Таисии из колонии очередное письмо: по баллам он обогнал всех, и за это его досрочно выпустят на свободу. “Я мечтаю день и ночь об этом”,— пишет Алеша. Как Кювье по одной кости восстанавливал все лицо (тело), так и по одной этой фразе можно рискнуть представить его, Алеши, будущее. Но, к счастью, будущее не нуждается в этом, оно придет само собой.
•
* Стихотворение Алексея Решетова.
* * *
Журнальный зал | Знамя, 1998 N11 | Нина Горланова, Вячеслав Букур
начал читать Любим, добросовестно подчеркивая ритм и показывая свою вообще-то очень сильную память.
Она с довольным видом слушала свои стихи в исполнении сына, а потом с оттенком выстраданности сказала:
— Дети должны расти, как трава.
Несчастье наше было не в том, что Галина к нам пришла. Многие приходили и уходили навсегда. Несчастье оказалось в том, что выяснилось: мы живем в соседних домах! От нее уже невозможно было уклониться.
— У вас чай без варенья, что ли, насухо? Я не привыкла так, без варенья! Один песок, что ли!
— Не хочешь, не пей, — уговаривали мы ее.
— Надо же, чай без варенья, вы что!
— Ты успокоишься, нет? Галя, успокойся.
А ей только этого и надо: взглянула на нашего кота и ужаснулась:
— Ой, страшный он у вас какой, Боже мой!
— Ты что — красавец наш Кузя, умный!
— Морда у него страшная! Вот у меня кошечка — какая у нее мордочка маленькая, красивая. А у вашего — ужас!
— Так кошечки — они всегда ведь женственнее, изящнее.
— Нет, страшный, страшный, — Галина не сдавалась, криками освежая наше одряблевшее внимание.
— Кузя просто мужественный... сильный.
И мы посмотрели на Галину: у нее широкое уральское лицо, красивое, но не очень-то нежное. Примерно как у Кузи у нашего. И вся она состояла из какого-то плотного вещества, которое торчало во все стороны.
Тут Сократ, добрый мальчик, чтобы развеять тяжесть этого судорожного общения, принялся рассказывать:
— Сон видел я. Он называется: “Превращение в динозавра”. Кто-то дал мне жвачку. Я превратился в динозавра: выше домов, голодный. Разламываю стены и в магазин захожу. Ем шоколадки, обжираюсь. Но потом мне стало скучно, я начал искать этого, который дал мне увеличительную жвачку. Только он мог меня превратить обратно в человека. И тут я проснулся, не нашел его.
— Страшная морда у вашего кота!
— Ты хочешь в дверь выйти или сразу через окно? — задали мы назревший вопрос.
— В школе меня все щипали, — сказала тихо Галина сквозь бегущую из глаз воду. — Ненавидели, я не могла сдержаться — всех-всех обзывала. “Любка-Любка, а что под юбкой?”, “Лешка-Лешка, хер, как гармошка”. А дети ведь такие безжалостные, этот Лешка меня укусил в плечо. Хотите, покажу: шрам — как от пилы!
На следующий день она принесла нам банку облепихового варенья. Совесть начала нас подгрызать: она добрая, Галина, а мы чего захотели, чтобы все вели себя как светские львы.
— Бабушка родила без мужа, мама, теперь я, — добродушно Галина перекладывала все на родовую склонность, в глубине ее мерцал трепет перед могучей силой рода: ишь, куда, мол, заворачивает, никаких сил нет бороться.
Еще через день она принесла пирог с черемухой, который все у нас очень одобрили путем уничтожения.
— Хорошо бы всех обосрать, — начала она издалека. — Чтобы они поняли, что я тоже что-то значу!
Когда Галя ушла, мы свирепо сцепились:
— Наверно, это в природе человека — показать себя любой ценой?
— Еще чего! Возьмем ангелов: они ведь не были сразу созданы падшими. Некоторые сами отпали — сами себя изобрели в этом виде...
После Галя хищно выклюнула из нашего окружения одного йога, голодаря и сторонника Цигуна. Это был год самой жестокой безработицы в Перми. Галя как-то поспособствовала его устройству сторожем в ту же библиотеку, где сама работала. Он выдерживал все ее требования: был худ, смазлив и говорил заумные вещи, от которых она аж вся пылала.
— Понятно, что все мы смертны, — говорил он. — Но в одном-то случае природа могла бы сделать исключение? Я мало ем — мало природу обираю, не загрязняю эмоциями... отрицательными. А потом бы прекратил... когда бы понял, что насыщен днями.
Когда он это Гале все говорил, сам так замирал в каком-то отлете ума в бесконечную даль, казалось, что он вот-вот прекратится. Вместе с ним замирала и Галя, а потом начинала судорожно тереть свои сильные руки:
— Я тебе сейчас массаж сделаю! И по точкам.
А он забыл, что в огромном здании библиотеки, поздним вечером, когда кругом так пусто, женщина зря не предложит такие манипуляции. Он вообще забыл, что у них, у Евиного племени, есть другое употребление, кроме служения и слушания. Он польщенно растянулся на диване...
— ... А я по точкам верхней половины прошлась, — простодушно излагала нам Галина на другой день. — Каналы очистила, ну он это принял хорошо. А сунулась ниже, он говорит: не надо! “У меня там проблемы”. У нас в библиографии диван стоит кожаный, я простыню из дома принесла, дура, заранее, а он мне сурово, как сестре милосердия, пациент... в общем, стало... Ну, ладно, устрою день рождения, вы всех своих знакомых приводите! Кого попало.
С ее дня рождения запомнилось: подруга Гали, читавшая замогильные стихи про кладбища и сумерки, капитан-пехотинец, хороший малый, привыкший быть душою общества.
— Посмотри кругом, — говорил он тихонько Гале. — Ты ничего не замечаешь?
— Нет, — рыкающим испуганным голосом отвечала Галя.
— А ты здесь лучше всех! Все окружающие менее красивые.
Потом он подсел к подруге Гали, что-то тихо тоже шептал. На следующий день, сверяя впечатления, обнаружили, что говорил он одно и то же, наизусть (“Посмотри вокруг... ты лучше всех”).
Дети снова развлекали всех мамиными виршами о копченых гениталиях, к матери обращались по-дружески: “Ты, корова, не перебивай!” В общем, царило непринужденное веселье. А мы ушли оттуда рано.
На следующий день мы шли мимо ее окон (она жила на первом этаже). Тут распахивается рама с кряком, и вываливается под ноги нам Сократ. Ему уже было тогда лет четырнадцать. Он вскочил и побежал. А мать вынырнула и закричала вслед:
— Сифилитик!
Две недели сын не приходил, и она обратилась к нам за советом.
— Я ведь почему его сифилитиком обозвала — “скорую” хотела вызвать, — она разворачивала в обратную сторону цепь событий. — “Скорую” венерическую бригаду. В баню не могла неделю заставить пойти!
Мы спросили: почему же именно венерической бригадой она пугала?
— А я Сократу говорила: наверно, ты боишься в баню идти, потому что у тебя язвы, какую-то мочалку затащил в свою кинобудку, наверно!
(Сократ был в училище, где выпускали киномехаников).
Ну, все понятно: дети растут, как трава, можно и выкосить ее, сорняки, они цепкие, ничего с ними не сделается. Но на самом деле Сократ далее до конца жизни Гали не сказал с нею ни слова. Общение происходило через бабушку.
Однажды пришел к нам наш голодарь, совсем ослабевший, тихий:
— Двадцатые сутки пошли, — скромно говорил он. — Кстати, я видел Галину. Слава Богу, у нее какой-то молодой человек, нежно поцеловал, подсадил на автобус...
А мы про Валеру уже знали, потому что все друг про друга знают, Пермь — город маленький.
— Значит, она нашла такого, на которого массаж действует, — ляпнули мы.
— Что ж вы, дорогие, так болтаете-то? — растерянно спросил он. — Это уж чересчур.
У нас было ошеломление от того, что мы сделали: да, ни хрена себе сказанули! Но, впрочем, подобное у нас повторялось несколько раз.
Жизнь в своей необычности все-таки чрезмерно щедра, с запасом. Весь Валера — это особая история, а мы возьмем здесь только край этой истории, к нам обращенный. Краешек даже.
У Гали и Валеры наступила та светлая тяга друг к другу, которая между людьми зовется любовью. Она не зависит ни от хорошей жизни, ни от тяжелых условий, ни от ума, ни от характера, и слава Богу, что не зависит. Мы, предвкушая, ждали, что светлая эта сила сделает Галину приемлемой для людей. Но на самом деле любовь дала ей еще большее ясновидение, и она видела еще яснее все темное. Галя стремилась еще больше отметиться: здесь, мол, была я (взболтав с мертвым илом прозрачные струи духа).
Она написала про книгу нашего уральского Гомера “Одиссея-4”, что великий древнегреческий рапсод на последний глаз бы ослеп от потрясения, прочитав книгу. А наш пермский Улисс вытаращил, читая статью, глаза, очень здоровые, несмотря на большое количество выпитой плохой водки. И он замыслил подать на Галину в суд. А нам прямо заявил:
— Пока эта стерва к вам ходит в дом, я здесь больше не покажусь!