Когда Люба подала Ярославу приказ о принятии новой официантки, он велел его перепечатать. Нужно дать месяц испытательного сроку, то есть пока временно оформить. Люба поняла, что потребуется взятка: она уже знала об ограблении и как бы понимающе кивнула. Но чем-то ей нравилась несчастная Оля, которая не только дочку лелеяла в больнице, но и ухаживала за другими: вставляла газоотводную трубку, выносила судно...
Ярослав ехал на хутор к Грише-Шише с надеждой. Гриша мог бы жить как миллионер: сколько раз находил пропавший скот... Но Гриша жил в нищете. Он заварил гостю какой-то травяной чаек, было даже непонятно, уловил ли он суть вопросов Ярослава. Когда вопросы были повторены, Гриша стал вести общие рассуждения о том, что все должно идти своим чередом.
— Но зачем тогда... ты зачем заранее-то намекнул? — спросил Ярослав.
— Я тебе твое лишь сказал.
— Мое?
— Твое. Ты уже сам знал. Я только твое и знаю. И у каждого лишь на лице читаю... Иногда.
Но Ярослав был человеком с интуицией. Чуял: недоговаривает Гриша. И шишка на лбу, кстати, у Гриши странно шевелилась, словно жила своей собственной жизнью.
Гриша-Шиша и в самом деле прислушивался к шишке и в конце концов понял, что все украденное добро через два месяца вернется к хозяину. Но он не имел права об этом говорить: за два месяца пройдет жизнь, состоящая из шестидесяти дней, и разные люди за это время проявят разное отношение к этому добру, причем одни станут хуже, другие — лучше. Еще повезет Оле, новой официантке в больнице, а если Гриша сейчас все скажет, то... Нет, не имеет он права говорить.
Ярослав покидал хутор с убеждением, что Гриша знает, где “Сони”, где ваза, где всё. Ну а что не хочет говорить, так ему ж хуже. Всю жизнь так и протопает в комнатных тапочках. Как это он сказал на прощанье?
Счастье держи в голове, а не в руках,
Тут ни при чем человек в очках.
Это он небось про подозрения Ярослава насчет того, что сосед навел воров. Неужели он все мои мысли читает? Стало быть, не зря съездил к Грише — отпал вариант с наводчиком; Ярослав поверил, что человек в очках тут ни при чем.
Возле коллективных садов он догнал музыковедшу с двумя сетками яблок. Предложил подвезти. Спросил про дочку.
— Спасибо, лучше. Зрение вернулось к ней. Но сотрясение мозга еще долго будем лечить... А я знаю, что вашу квартиру обокрали, но... Если кто-то предложил поменяться, то я... с радостью бы, пусть обокрадут, только б дочка не упала с качелей...
Она думала: если б можно меняться, то, конечно, пусть сейчас ограбят, а потом, когда обрастем новыми вещами, еще раз ограбят, но зато никто не упадет с качелей... Еще повезло, что попали к Твердохлебу: такой врач...
А в больнице ей говорила Оля: “Я бы поменялась с вами, чтобы дочка упала с качелей, но личико красивое осталось...” — у Олиной дочки все обгорело...
После чего женщина в белом платке заплакала и тоже пробормотала что-то про обмен — уже с Олей. У Оли лицо дочкино обожжено, а ее — женщины — дочка... умирает в двадцать лет. Автомобильная авария...
В эфире передача “Слово автоинспектору”. У микрофона старший лейтенант УВД Никитин. “С добрым утром! В этом месяце стоит прекрасная погода, и все мы просыпаемся с добрым настроением. На дорогах области относительно спокойно. Но по-прежнему наш враг — алкоголь — является причиной многих дорожных происшествий. Так, неделю назад, шофер самосвала Игошев Алексей, будучи в нетрезвом состоянии, совершил наезд на „Москвич-410”, в котором находились кроме шофера трое пассажиров, среди них молодая девушка. Все получили тяжелые внутренние повреждения...”
В мужской палате обсуждали, где брать деньги, — им дали понять, что Ярослав бесплатно оперировать не будет. Твердохлеб уезжает в Ростов и уже не берет пациентов. Что же дать хирургу, что? У них не было ничего, кроме взятого у самого Ярослава на прошлой неделе. Проклятый дождь, не смогли увернуться от самосвала. Ну черт с ним, с барахлом. Мороз, человек со скрюченной рукой, вышел в коридор и направился к кабинету главного врача. Он подождал, когда оттуда выйдут двое посторонних. Можно не приводить разговора, который произошел между человеком со скрюченной рукой и Ярославом, но нельзя опустить то, что вечером Ярослав сказал жене:
— Вот наконец-то справедливость восторжествовала! Они нас обокрали — и попали к нам же! И как я раньше-то его не узнал! Ах да, он, оказывается, перед кражей красил усы в черный цвет. Акварельной краской... В больнице смылось...
Выздоравливали они медленно. Но хорошо, что добились отдельной палаты. Жалели, что Лидку спасти не удалось...
— И вообще: нет справедливости никакой! — говорил Мороз. — Хотели пожить спокойно, но пришлось все вернуть. Теперь снова надо в дело...
“Нет справедливости”, — думала Оля, соображая, где взять денег на взятку главному врачу. Она вынесла судно из-под интересного мужчины, который медленно, но верно поправлялся после тяжелой полостной операции.
— Присядьте, Олечка, — попросил он. — Я, знаете, загадал: если будет дождь сегодня, я вам все скажу... В день, когда вы первый раз подошли ко мне, тоже лил дождь...
— Я кормлю с ложечки только тех, кто с хуторов, к кому редко приезжают, — отвечала рассеянно Оля, думая, что деньги брать тут не очень-то удобно, хотя они были очень нужны: Ярославу-то придется отдать всю свою зарплату. Так намекнула старшая сестра.
— Оля, я знаю, что вы живете с дочкой... Я тоже один. Я вас прошу: давайте вместе... Попробуем вместе... И в дождь, и не в дождь...
— Как вы хорошо сказали: и в дождь, и не в дождь, — сказала Оля. — Я только у дочки спрошу, но... но она согласится, я знаю!
ТАК КТО ЖЕ ПОСЫЛАЕТ ДОЖДЬ?
ГРИША-ШИША
В автобусе гуляла казачья свадьба: все наряжены цыганами, муж “бьет” плеткой жену: работай, мол, работай! Она идет гадать пассажирам — звенят нашитые на юбку крышечки от пивных бутылок. Гришу узнали по шишке, поднесли водочки...
Он шел по Калитве и вспоминал свадьбу. Подумал: “Может, и мне надо бы жениться...” А уже темнело. Одинокая женщина стояла перед пятиэтажкой и говорила:
— Только бы живой показался, а там уж пей сколько душе угодно!
Помолчав, она снова стала умолять:
— Покажись живой-то!
Гриша подошел:
— Кто должен показаться?
— Да Магмуддинов. Вася. Муж мой. Он у меня в голове, а ты — не в голове. — После чего женщина снова повернулась лицом к окнам: — Скучаю я, Вася... Но пора, все! Поговорила я с тобой, пора...
...Гриша очнулся на скамейке возле пятьдесят четвертого дома. Очень пить хотел. Здесь, на втором этаже, живет знакомая баптистка. Недавно звала его в общину вступить. Но у баптистов нельзя смеяться и шутить. А стакан воды дадут? Похмелье Гриша не любил: будто все тело надето на костяк как-то набекрень...
Остановился у реки, попил. Рядом мужик ловил рыбу на макуху. Тут же пятилетний мальчик натягивал футболку на голову. Папа, папа, смотри! Папа посмотрел и спросил, зачем сын рвет футболку.
— Я не рву, я — инопланетянин!
Гриша понял: надо оставить после себя сына, маленького Гришу, но без шишки. Шел и все думал об этом. А в “Соснах” пели “Донцы-молодцы”, шумела праздничная толпа — казачий хор закончил песню, и все смотрели выставку самодельных ковров. Местный поэт Василий Г. выступал после хора; по газетной странице он читал:
Я хочу влюбиться в хуторянку,
Завести хозяйство у пруда,
Не круша, работать по утрянке,
Как земная светлая звезда.
Иногда Грише казалось, что во время сочинения стихов Василий специально сходит с ума. Почему звезда светлая? Разве бывают темные? Гриша подошел и негромко спросил:
Если ты влюбился в хуторянку,
Успокой, пожалуйста, меня,
Ты зачем, мой милый, по утрянке
Все крадешься возле куреня?
— А здоровкаться кто будет? — протянул ладонь Василий, пропуская мимо ушей намек Гриши на очередную ночную пассию. — Я новые почитаю. Хочешь? Образ я уже освоил, образ у меня хороший получается. Сейчас над слогом работаю.
Гриша повернул к дому. “Я сам могу наплодить много слов”, — думал он. “А сына?” Про несуществующее существо он ничего не мог знать — ведь оно еще и не существо.
На лавочке возле его дома сидела незнакомая женщина. Значит, муж от нее сбежал, это уж понятно. Гриша сердито отрезал: я вам не гадалка все-таки. Не хотел он больше говорить людям всю правду. Он знал, что цепь событий с его участием ничем не лучше цепи событий без его участия.
— Я распишусь, распишусь! — дергала его за рукав женщина.
Давно уже Гриша завел это тетрадь, где каждый должен был свою просьбу написать и подписаться. Женщина вывела: “Я хочу знать, где мой Витек”. И подписалась: Гуселькина. Гриша сказал ей так:
— Одна потеряла, другая нашла. Общая сумма радостей и печалей не меняется...
Он мог говорить проще и предпочитал говорить проще, но боялся огорчить женщину; не его это дело — горе добавлять человеку.
— Виноград сладок, да не пьянит, он лишь раздавленный переходит в вино. Тоже... страдание человеку нужно, как винограду.
Гриша искренне так думал: раз страдание нельзя уничтожить, то на благо душе использовать его. Пострадал — потом радость, что все уже позади... Но женщина хотела конкретно знать, где Виктор Гуселькин.
— Ты сама ведь думаешь сейчас, что он у Людмилы Павловны, — сказал наконец Гриша. — Там и есть. Но не дома, а в саду они, виноград опрыскивают. Искупаться собрались к тому же...
— Купаться ей, суке, надо! — побагровев, запричитала Гуселькина. — А я уже две ночи не спала, вру детям, что на пасеке задержался он.
Гриша проводил гостью и захотел выпить. Чтобы стать таким же, как все. Пленка спасительного незнания тогда закрывала перед ним все мысли других людей, и жить становилось интересно. Когда собутыльники пьянели, Гриша становился лишь нормальным человеком. Но он не знал, где она, грань нормальности, пил еще и неизменно проскакивал ее, догонял товарищей, пьянел и засыпал.