так весил, тренажер призван был закрепить цифру навсегда, не дать ей увеличиться. Но в ночь на 28 марта в кооперативном доме сразу в трех подъездах сняли рамы – по слухам, на парники. Днем 28 марта уволился сторож, которому надоели упреки строителей. Таким образом, к 1 апреля ордеров опять не видать. Женя настроился жить в 32 квартире и даже лично написал Виталию Неустроеву соц.обязательства “обслужить на дому 5 героев Советского Союза и Великой Отечественной войны”. Неустроев с тех пор принимал у Жени посуду из-под пива без всякой очереди. Тогда же биологиня Мила привезла в Женину комнату свой маленький холодильник и разными словами утешала своего скульптора, даже разделась, повесив всю одежду на тренажер “Здоровье”, и первая легла на раскладушку, но Женя все бегал по диагонали и сочинял для руководства кооператива письмо в областную газету, используя гоголевскую манеру лирических отступлений. Мила не выдержала и заявила, что она совсем не такая деликатная, как его первая жена, которая ему на прощанье все вещи выгладила и чемодан собственноручно собрала.
– Нет, я все рубашки твои в окно выброшу, а чемодан сверху!
Она сняла свое платье с тренажера “Здоровье” и ушла, позабыв сумку с бутылкой румынского портвейна. Женя эту бутылку с горя оприходовал и утром, на виду у всей квартиры, у него началась антиперистальтика. Он бегал в туалет, зажав рот, чтобы не расплескать ничего по дороге, а Лабинская сочувственно пела на кухне:
– Если выпил хорошо,
Значит, утром плохо.
Если утром хорошо,
Значит, выпил плохо.
У Лабинской в это время появился новый сожитель, и вот она каждое утро напевала на кухне, готовя завтрак. Жене вдруг показалось, что его тошнит именно от ее пения. А ведь еще недавно он считал, что всякое женское тело и лицо имеет свою художественность, он даже на танцы любил ходить – для копилки движений. “Довела меня эта квартира”, – подумал он сквозь тошноту и показал Лабинской свой мощный кулак скульптора.
– Кто у нас гордый? У-у! Гордый, – пропела она, – прямо граф! Граф “где-пье-там-блюе”.
Женя был взбешен, а тут еще заметил, что кошка беременна, окончательно вышел из себя и обозвал свою любимицу Музькой. Она сразу повела себя соответственно и опорожнилась ему в шлепанцы, как всегда делала во время ссор с хозяином (ссоры эти всегда выпадали на похмелье, когда Женя лежал, а шлепанцы пустовали на полу). Женя пошел мыть свои прекрасные меховые шлепанцы, морщась и ворча, что Муська – дура, не видит, что котят в этой квартире растоптать могут. Теснота такая в коридоре и на кухне, а народу все прибывает и прибывает. Как уже говорилось, появился сожитель у Лабинской. Кроме того, вернулся с заработков муж Мадонны. Денег он не привез, видимо, прогулял денежки, но зато подарил Жене электронные часы, которые потом, при проверке, оказались сломанными. Мадонна из-за этого, а может быть, не только из-за этого, целый вечер выла у себя в комнате, причем так громко, что Мила, придя к Жене мириться, рвалась идти успокаивать и отпаивать.
– На это у нее муж есть, – отрезал Женя.
Мила упорно рвалась к плачущей, втайне надеясь завязать с красивой соседкой Жени приятельские отношения – мало ли чего.
– Даже Гоголю ее жаль, – сказала она.
Голова Гоголя, действительно, казалась более понурой, чем обычно, и Женя в сердцах снял ее со стола и сунул в угол, на тряпки, которыми обычно пользовался для вытирания рук и инструментов. Верхняя половинка черепа съехала набок, отчего Гоголь стал похож на подгулявшего вурдалака, у которого еще при жизни половина головы была срублена лихим гайдуком и с тех пор никак не прирастала.
– Зверинец, – цедил Женя, чувствуя, что если он проживет в этой квартире еще хоть месяц, Гоголь так и останется навсегда однозначным обличителем, сольется в сознании Жени с этой жизнью, а ведь он “Мертвые души” назвал не как-нибудь, а поэмой...
Однако жизнь гораздо вариативнее, как любит говорить мой муж. В квартире 32 народ вдруг так же резко схлынул, как накануне резко прибыл. Первым слег в больницу с воспалением легких сын Риты Сивухи. Когда Рита его сдавала, медсестра нашла в голове мальчика белую вошь:
– Ишь, вцепилась, не отрывается! Пришлая она – не в масть.
– Из школы принес, наверно, – ответила Рита и покраснела.
Дома она никому ничего про это не сказала. А Мадонна между тем тоже нашла белую гостью с шестью цепкими ногами – на своей комбинации. “Платяная”, – догадалась она и мысленно обвинила мужа. Она решила ждать вечера, когда он проспится и будет в состоянии что-то объяснить. Витя проснулся бодрый, спросил чаю, тут же взял утюг и стал “наливать” – наклонять его острым углом к стакану:
– Нет чая, – серьезно сказал он.
Увезли его попозднее, часов в десять. Пока Мадонна прибегала к нам звонить, пока приехала “скорая”, Витя уже рвал на себе белые нитки, которые опутали его по рукам и ногам (так он говорил).
Мадонна после этого все белье прокипятила и высушила, но когда стала снимать с веревок, висящих в коридоре, несколько белых насекомых посыпалось ей на руки. Рассмотрев снятую простыню, она увидела на сгибе, там, где ткань касалась веревки, еще несколько больших спокойных вшей. Кто сушил на веревке накануне? Лабинская. Одна к ней идти Мадонна не решилась и позвала Риту Сивуху. Сожителя Лабинской как раз не было дома, и Мадонна стала требовать его изгнания. Рита даже санэпидстанцию пригрозила вызвать.
– Сама виновата! – напала на Мадонну Лабинская. – Он с тобой трепался, вот и получила. Да. Святая нашлась. Мандонна!
– Со мной? Ко-огда это?
– Да вчера кто перед ним на кухне, на кухне? Туда-сюда, из комнаты в кухню, снова в кухню, а? Кто? Мужик аж покраснел весь.
– Ну, знаешь... Да мне что – не с кем лечь, что ли? Что у него есть-то? Ни в голове, ни на сберкнижке, как говорится...
– А у твоего вобще глюцинации! – крикнула Лабинская.
Рита поняла, что имеются в виду галлюцинации, и стала баб разнимать. При этом Мадонна обзывала Лабинскую невнятно “простипа”, а та в ответ кричала, что она не такая, она на работу сейчас устраивается – в булочную.
– Сколько я тебя знаю, ты всегда устраиваешься! – громко и внятно сказала Рита Сивуха. – Только я ведь не Исус Христос. Чтоб не было его больше в нашей квартире, а то я в санэпидстанцию!..
В тот же день сожитель Лабинской собрал свою сумку и простился с “комнатой-кроватью”.
– Ладно, заходи как-нибудь, – сказала Лабинская.
– Приду, когда денег не будет, – буркнул он.
Вскоре выяснилось, что он захватил с собой кое-что из посуды, в том числе одну кастрюлю унес прямо с вареной картошкой. Утром Лабинской пришлось варить уху в чайнике, благо чайник всегда стоял на кухне и остался цел. Уху она варила из рыбы, купленной Женей для Музы-Муськи и хранимой на общем балконе (за прошедший апрель у Жени такая шуба наросла на морозильнике, что пачка маргарина туда не входила, не то что рыба). Женя пропажу рыбы заметил, но поскольку все равно началась оттепель и хранить дальше на балконе ничего не придется, он решил скандала не затевать. А Лабинская, позавтракав ухой, взяла из шкафа Риты всю молочную посуду и вернулась к вечеру пьяная “в образину”, как сказала Мадонна. Она сочинила это выражение по типу “столяр напивается в доску, сапожник – в стельку, железнодорожник – в дрезину”.
– А в тебе юмор проснулся, – сказала Рита Сивуха. – Один юмор только и спасает.
– Спасает, – согласилась Мадонна.
А нужно сказать, что это был первый теплый вечер в конце апреля, многие успели выставить зимние рамы, вымыть стекла и открыть окна. Люди полюбопытнее уже сидели у раскрытых окон, созерцая жизнь двора, которая сгущалась возле подвальчика по приему посуды и совсем уже бурлила возле пивного ларька – на зависть всем жаждущим. Лабинская окна никогда не мыла, однако тоже раскрыла обе створки и уставилась во двор, на черный старый “Запорожец”, неизменно стоящий под окнами четвертого подъезда. Рита Сивуха вошла было в комнату Лабинской – по поводу молочной посуды, – но вычислила, что скандал через окно станет слышен на улице. Она вернулась к себе, тоже открыла окно и села в тоске. Сын лежал в больнице, муж уехал закупать в районе мясо (он работал в системе коопторга). Можно пойти пожаловаться на жизнь Жене, но у него в комнате нет света. Может, спит – неудобно. И как только в темноте можно ремонтировать машину? А между тем, хозяин и водитель “Запорожца” уже который год часами в летние вечера сидит возле своего сокровища, что-то подкручивая, выстукивая . Рита привыкла за все эти годы к звукам ремонта (звяк-звяк, бам-бам, цок), но она ни разу не видела, чтобы этот “Запорожец” куда-то ехал. Как есть люди, вся жизнь которых состоит из лечения, так, видно, вся жизнь хозяина этой машины состояла из одного сплошного ремонта. Однако водитель, точнее хозяин, не только не смущался этим обстоятельством, но и находил в ремонте смысл своей жизни вне рабочего времени – гордый смысл. Вот к нему подошел другой полуночник – старик с собакой, и они громко стали обсуждать достоинства собаки и машины. Старик тоже имел когда-то машину, которую подарил семье сына, а невестка вдруг сожгла гараж вместе с “Москвичом”. Облила бензином и запалила. Приревновала мужа, что он возил куда-то женщин, и спалила.
– А сын-то что говорит? – спросил водитель и хозяин “Запорожца”.
– Он ничего, а старуха моя говорит, что она сапоги мои хромовые тоже сожгла когда-то серной кислотой. Ничего не могла поделать с соперницей, а когда вот сапоги сожгла, они же одни у меня были, всё, не стал я больше из дому бегать.
Два дома слушали этот разговор. Мой муж заворочался на кровати – как тут уснешь. Я сказала: мол, вот раньше-то достаточно было сапоги серной кислотой, а нынче жечь машину приходится да еще гараж.
– А в будущем что: нуль-транспортировку сжигать придется? – посокрушался муж. – Скоро они там?
Они, то есть собаковод и хозяин “Запорожца”, скоро уходить не собирались: цок-цок, звяк-блямц, тяв-гав.
– Все лето, все летечко он звякает, – донесся возмущенный женский голос.