– За здоровье ее приближенного мужчины! – добавил он, угасая, потому что понял: опять выразился сложно и сказал не то.
Для Лабинской это было “то”. Если раньше она чисто идеально взирала на Потоцкого, то теперь народившийся разговор о мужчине самым несчастным образом повлиял на состав ее мыслей. Она уставилась на Потоцкого, который, озабоченно и в то же время изящно хмурясь, рассказывал о кражах в мастерских художников:
– Волна краж, уносят самое дорогое: кисти, голландские краски, альбомы по искусству, холсты, совершенно чистые...
– Уж конечно, чистые. Я уверен, что ни одной картины не украли, – сказал жестко Женя.
– Зырянов жаловался, что у него кисти и гравюры унесли.
– Не иначе, как кисти завернули в эти гравюры, – не унимался Женя.
– Послушать вас, уж очень вы все умные! – громко закричала Людмила Лабинская, на которую никто не обращал внимания уже минуты три.
Рита Сивуха после этого вдруг стала подвигать от края стола в центр некоторые хрустальные вещи: пепельницу, салатницы, свой бокал.
– ... а вчера звонят мне домой из милиции: мол, вы ведь слышали, что кражи, хотим поставить сигнализацию, когда вы бываете в мастерской, а завтра со скольки и до скольки точно будете? Я спросил, из какого они отделения милиции. И сразу пауза, а потом гудки “пи-пи-пи”. Понимаешь, кто звонил?
– Воры и звонили! – ахнула в ответ Мадонна, придвигаясь к Потоцкому с неприкрытым любопытством, направленным не только на рассказ о кражах, но и на самого изящного рассказчика.
– Нужно решетку поставить на площадке перед мастерской, то есть остановить их еще на лестнице. Если будут решетку взламывать – из квартиры я услышу, – деловито планировал Потоцкий, – я заказал слесарям, но одному трудно поднять...
Женя как-то без энтузиазма слушал, и Мила решила вернуть то веселье, которое она здесь застала:
– Как хорошо, что мы здесь все собрались, – поднялась она с бокалом в руке. – Это так... в духе всех традиций. Ведь мы дышим одним воздухом, и это нас так роднит. Вот недавно в “Комсомолке” была статья об охране окружающей среды...
Женя слушал и медленно съеживался, держась одной рукой за никелированную стойку “Здоровья”, а другой – за свой стакан. Он отчетливо понял, что Мила всего добьется и никакая Мадонна ее не остановит. Он вдруг заметил, что в ее мозгу горит яркими буквами: “Нам не нужно ждать милостей от (дальше следовал образ Жени), взять их у него – наша задача!” Но тут все выпили за тост Милы, и Женя тоже. Его отпустило.
– Михаил! – крикнула Лабинская. – А ты что скажешь?
Потоцкий вопросительно посмотрел на Женю, и тот прошептал:
– Она будит зверя в любом человеке за пять минут.
Рита толкнула меня в бок: мол, скажи что-нибудь, разряди обстановку, а там и по домам – поздно уже. Я лихорадочно вспоминала, как было написано... было прочитано... э-э, что-нибудь скажу!
– Сегодня я читала о дружбе... исследование. В общем, во все века сетовали, что дружба была раньше и исчезла. Чтоб поддерживать дружбу в античном смысле, современный человек должен многое скрывать. А я предлагаю тост за нашу с Ритой дружбу!
– В которой вы ничего не скрываете? – спросила Мила.
– Да что там скрывать – другой раз лишнее еще сболтнешь – чего и не было, – ответила Рита.
– Ми-ха-ил! – призвала Лабинская.
Потоцкий поднялся и искренним голосом сказал:
– За связь народа и интеллигенции!
Это был его привычный тост для разных банкетов. Видимо, об этом шепчут Женины губы (звука я не слышу).
– Неправильный тост, – сказал мой муж. – Народ включает в себя интеллигенцию и всех остальных. Народ – это как бы лист, а интеллигенция и остальные – две стороны этого листа.
– В чем же отличие? – спросила Мила заинтересованным голосом.
– Интеллигент, он хочет быть хорошим, а остальные хотят жить хорошо. Быть хорошим и жить хорошо – не одно и то же. Кто хочет быть хорошим – тот интеллигент.
– Мы безлошадные, ничего у нас нету, значит, мы интеллигенты? – спросила я.
– Если б мы с тобой были настоящие интеллигенты, мы бы давно ушли – они ведь ее снова изобьют, – ответил муж.
Мила упорно продолжала разговор об интеллигенции, а Лабинская в это время оглядела всех мужиков. Больше всего, по ее мнению, на интеллигента походил Потоцкий.
– ... перед законом все равны: рабочие, интеллигенты, крестьяне, – горячо продолжала Мила, думавшая было сказать “перед природой”, но вспомнила, что к биологии отношение имела она одна. “Не поймут”.
– Рав-вны? – переспросила Лабинская. – Если рав-вны, то пусть Михаил меня поцелует (она сказала так: “по-ца-лует!”).
Тишина назревала, как фурункул: вот-вот прорвет.
– Вы оглохли, что ли? Пшли! – Лабинская схватила Потоцкого за карман брюк и стала тянуть в свою комнату-кровать.
Потоцкий сначала упирался, а потом стал звать на помощь, и Мадонна пришла на помощь. Тогда Лабинская молча развернула свой стан и завезла Мадонне то ли в глаз, то ли в висок.
– Удивительно, – растерялся мой муж, – кровь почему-то из носа пошла.
Но уже заныряли в кутерьме плечи скульптора. Дюжий размах кулака ваятеля пришелся в грудь низложенной королеве. Упала и разбилась об пол гривна-диадема с яркими керамическими камушками. Но Лабинская не только не упала, но, изнемогая от преступной страсти, тщилась схватить через строй бойцов упавшего Потоцкого. Создалась мгновенная композиция, напоминавшая то ли Лаокоона, то ли борьбу за тело Патрокла.
Рита Сивуха ходила среди сражавшихся и деловито собирала свои хрустальные бокалы, время от времени попинывая Лабинскую. Та не оставалась безответной.
Только мы с мужем сидели бездельно среди недопитого и недоеденного.
– Буддо-марксист, иди прикрой котят хотя бы грудью, – сказала я.
Муж обрадовался, что ему нашлось дело, и прижал к себе голову Гоголя, наполненную писком и возней. В эту секунду снаружи раздался призывный автомобильный гудок. Все замерли, прислушиваясь, и Лабинская схватила тут злосчастного живописца и потащила его к себе. Но в пылу она потеряла направление, что, впрочем, бывало и с более опытными воинами, и вылетела на лестничную площадку, все бросились за ними. Лабинская спускалась с сугубой быстротой, волоча за собою тело.
Голова Потоцкого легкими щелчками отмечала путь по лестнице. Погоня приближалась. Первой бежала Мадонна, размахивая портфелем Потоцкого, за нею летел Женя с готовыми кулаками. Рита с двумя бокалами в руках неслась впару с Милой. Последняя кричала:
– Она ведь вас всех третировала! Неужели вы не могли подать на нее в товарищеский суд? Ведь как-то нужно бороться... с общественными пороками! Вот недавно в “Комсомолке” была статья...
Муж мой, прижимая к груди голову Гоголя с котятами, бежал сзади всех, следом прыгала и мяукала кошка, а уж за кошкой шла я.
Лабинская заскочила в “Запорожец”, таща свою бессильную добычу. Остальные нырнули вслед за нею и сразу увязли там, барахтаясь в тесноте, но не в обиде.
– Поехали! – кричал водителю Женя, оказавшийся буквально на коленях Мадонны. – Ты поедешь когда-нибудь на своем драндулете?
Водитель завел машину, и я вместе с Музой поместилась на переднем сиденье.
– Я вам покажу обижать Виталия Неустроева! – раздался сзади грозный голос приемщика посуды – он так и был одет в свой порванный в драке черный халат.
– Скорее! Поехали! – приказала я, на секунду поддавшись страху.
Водитель рванул машину куда-то вперед, стало слышно бульканье в портфеле Потоцкого. Открыли – там оказалось восемь бутылок водки. Михаила растолкали, чтобы спросить разрешения употребить водку по назначению. Художник, очнувшись, бормотал:
– Я поднял образ человека труда на недосягаемую глубину...
Женя выдернул из портфеля тоненький альбомчик из серии “Молодые мастера” – видимо, Потоцкий цитировал текст предисловия – о своем творчестве.
– Я бы этих сталеваров, – листал мой муж этот альбомчик. – Я бы их среди заснеженных гор или живых цветов изобразил, ведь они работают в такой жаре и мечтают...
– Бутылки-то чьи? – спросил у Потоцкого Женя.
– Это я слесарям купил... за решетку к мастерской... от воров.
– Едем по Пиренейскому полуострову, – бодро доложил водитель.
Тут Женя увидел, что вверху голубо и внизу голубо.
– Летим над Атлантическим океаном, – рапортовал водитель.
Женщины тихо глазели в окна. Я обернулась: за “Запорожцем” летел Виталий Неустроев, размахивая черными крыльями порванного халата.
– Смотрите! – шепнула я, показывая на него.
– По небу полночи Виталий витал и тихую песню орал, – начал было мой муж, но тут же перевел разговор: – А сколько времени-то? Уже утро или здесь еще утро?
– Рим, где Рим? – смотрел вниз Женя, вспомнив о великих русских писателях, побывавших в Риме.
– Да пусть его будет, как того бог хочет, – ответил тихо Николай Васильевич, печально помавая длинным носом.
Разлили водку. Водитель отказывался: в небе ему тем более нельзя пить. Нельзя так нельзя. Лабинская ждала своей очереди, бормоча из угла:
– Колено распухло... ребро раздробили... руку из плеча вынесли.
Дали ей выпить, и она смолкла, а спустя минуту вдруг начала:
– Миллион, миллион, миллион пьяных рож
Из окна, из окна, из окна видишь ты...
– Ху а ю? – донеслось неизвестно откуда.
– Что? Кто? – растерялся водитель, но тут же нашелся: – НАСА с нами разговаривает.
– Вы в ракетных служили? – вдруг с уважением спросил Женя.
– Хэв ю зэ водка? – продолжали спрашивать со станции слежения, кажется, через приемник в машине.
– Йес, – ответил водитель. – Только с закуской туго. Заходите, ребята!
Лабинская снова завозилась в своем углу:
– Я вот им скажу, скажу. Вы тут меня избиваете, а они по “Голосу” могут передать. Как вам не стыдно! Женщину ... М-мать! Может, я героев родила...
– А что, если про кооперативный дом им рассказать? – вдруг спросил у Милы Женя.
И тут стало совсем интересно: появились мистер Смит и мистер Джонсон, и мистер Уайес – и все с закуской.