III
Но это пришла Зина с мужем.
— Рогнеда, какое платье! Я в салоне для новобрачных видела такие, но туда не пускали без приглашений, — Зина вошла на кухню.
— А я лекцию прочла в бюро обрядовых услуг — о Чукчине.
— О ком?
— О Шукшине, — снисходительно разъяснила Рогнеда, входя в положение Зины, которая не была ни филологом, как Люся, ни доцентом, как Рогнеда. Зина, их одноклассница, всегда была врачом.
— Ну, Люсь, как? — спросила она подругу, приступая к резанию хлеба.
— А я и не догадалась помочь, — подумала вслух Люся. — Все как-то так… Пришел он к нам обратно, понимаешь.
— Как? — в ажиотаже спросила Зина, уже входя во вкус сочувствия (раньше в их троице обычно сочувствовали ей, потому что она первые десять лет работала участковым врачом и на скорой, до тех пор, пока один за другим не последовали два инсульта, после второго из которых муж Зины — юрист — ушел из своей конторы на завод, где теперь получает на конвейере до 300 рублей в месяц). — Он пришел сам? И что сказал? Как это было?
Люся начала неохотно выдавливать требуемые подробности: как муж вошел, снял вязаную шапочку “петушок”, поклонился театрально. “Это называется: “Наше вам с кисточкой”?” — сказала Люся. “Лучше с кисточкой, чем с кистенечком”, — ответив он.
К счастью, тут пришли мужчины за шашлыками.
— Готовы? Кому первому? — спросил отец Рогнеды.
— Дамам. На них испробуем, — мрачно буркнул Вася, муж Зины.
Люся подумала, что Вася — единственный из ее знакомых женатых мужчин не изменил к ней отношения после ее развода. Даже наоборот: совсем никогда на нее не взглянет, тогда как раньше и перекинуться анекдотами мог, и комплимент сделать. Когда мужчины ушли из кухни, Люся сказала:
— Вася переменился ко мне с тех пор, как мой муж загулял.
— У тебя это теперь точка отсчета? Брось! — возмутилась Рогнеда.
— Ты тут ни при чем, он вообще изменился, как ушел на конвейер, но не все же мне на двух работах...
— Зато ты с мая помидорчики с рынка можешь себе позволить, — свои доводы нашла Рогнеда.
У Зины по щеке вьется синий кровеносный сосуд, как река на карте. Он придает ее облику трепетный вид, или Люся стала тоньше чувствовать людей с некоторых пор, только Зина ей казалась не очень счастливой. И Зина, не желая вдаваться в печальные новости, по-деловому отвлеклась на шприцы:
— Для свекрови кипят? Выключить? Давай я поставлю... Лидазу лучше медленно растворять — пенится. Ну и шприц у тебя, как в анекдоте…
— В каком анекдоте? Владика ждем, папочка, сейчас начнем. Ну, в каком анекдоте, Зиночка? Пап, иди к мужикам, мы тут, как три девушки в голубом, посидим.
Анекдот имел оттенок фривольности, но медики почему-то всегда знают много таких “оттеночных” анекдотов. Суть сводилась, впрочем, к игре словами. Когда мужчина пожаловался, что у него плохо все с женой, врач спросил: “Что — не выходит?” — “Выходит хорошо — входит плохо”.
Зина взяла шприц-импотент, в котором был такой “анекдотический” поршень, что-то подкрутила, набрала лидазу и пошла в комнату, где лежала свекровь Рогнеды. Трепетная жилка-река протекла по щеке Зины мимо Люси, излучая какое-то грустное поле. Но Рогнеда была не настроена замечать такие поля.
— Наконец-то Василий стал настоящим мужчиной! А то сколько на жене ехал... Два инсульта ей даром не прошли — вены вон как разбарабанило на щеке. Настоящий мужчина должен зарабатывать деньги.
— И еще кое-что должен настоящий мужчина, — добавила Зина, вернувшись на кухню. — Ты церебромзин когда будешь?
— Потом, — отмахнулась Рогнеда, но, вспомнив, что Зине обязана добытыми дефицитными лекарствами, добавила: — Потом обсудим, а сейчас Владик придет, и сядем. Я вот Люське твоего мужа нахваливаю.
— И зря, — закусала накрашенные губы Зина, все еще колеблясь: беречь краску на них или расслабиться и пооткровенничать с подругами.
— Почему? — Люся помогла Зине убрать осколки ампул со стола.
— Потому что он совсем не прикасается ко мне с тех пор, как ушел на конвейер. Приходит с работы и спать заваливается, — синяя жилка-река забурлила на щеке Зины.
— Привыкнет — все наладится, — легко восприняла новость Рогнеда. — В отпуск вот поедешь, отдохнешь там. Ты в Грузию, кажется? Люблю Грузию за философичность, Армению — за архитектуру...
Зина прервала ее ассоциативный поток:
— Со стороны легко так говорить, а я измучилась. Даже не от самого отсутствия чего-то там. А все кажется немило в нем. Мужчины после тридцати лет ведь уже не дышат, а все сопят ночью, свиристят, фюфюкают, отфыркиваются. Когда я сама не сплю — слышать всю эту симфонию… — Зина почему-то завсхлипывала.
Люся готова была тоже подключаться к бабьему такому рыданью — чисто нервному, конечно, но все равно приятно расслабиться в общей невезухе личных жизней, но Рогнеда быстренько вспомнила, что впереди — застолье, значит, должно быть, как минимум, весело.
— Что это мы плачем по очереди, как три девушки в голубом. Конечно, русский мужик всегда был непредсказуем. Вот я и говорю, что “Обломова” сняли легковесно. Никита не омыл своей кровью...
— А мне Табаков понравился в роли Обломова, — простодушно заявила Люся. — По телевизору, конечно, немного не то...
— А мы на кафедре спорили об этом фильме, такая свара была, у меня — помню — даже лифчик лопнул — так я руками размахивала.
Звонок в дверь прервал женскую болтовню, это пришел Владик, брат Володи.
IV
Владик, с одной стороны, был молодым, но уже выпустившим два сборника поэтом, то есть гордостью родного города, с другой стороны, он уже был дважды женат и столько же раз разведен, что негласно считалось причиной паралича матери (его и Володи). Встреча его с матерью была нежелательна в данный момент, поэтому Рогнеда сразу же увела его на балкон, чтобы потом посадить в гостиной за стол. Несмотря на все эти предосторожности со стороны Рогнеды, Владик вел себя так, словно Рогнеда была причиной паралича его матери: все время подначивая ее чем-нибудь.
— Ну как? Уже согласилась быть завкафедрой? — спросил он, ломая подсолнух, чтобы поставить его в вазу возле себя — он персональное солнце хотел иметь, чтобы было видно всем: это сидит поэт.
— Ничего не согласилась, хотя уже угрожают: мол, вам же хуже!
— Ну, я надеюсь, это последние ломанья перед тем, как слиться с государством: ах, как вы меня насилуете, зачем так грубо!
Отец Рогнеды решил смягчить настрой вечера:
— Видел я вчера ректора. Он говорит: как так получилось, что Рогнеда не хочет быть заведующей? Я ответил: она ректором хочет быть. Божественный салат у тебя, дочь моя!
— Рогнеда божественно готовит, не то что мои предыдущие жены... Музы! Не могли стол накрыть, — брюзжал Владик, любуясь своим персональном солнцем-подсолнухом. — Почему для слуха и зрения есть виды искусства, а для вкуса — нет?
В это время Володя рокотал Люсе на ухо:
— Если вот так рыбу покрыть майонезом — очень вкусно. Ну что: покрыть... так?
— Кабы я не помер! — заявил тут отец Рогнеды.
— А что? — хором спросили его Рогнеда и Зина.
— Так все мы смертны, — отец подмигнул Люсе, отвлекая ее от ухаживаний Володи.
Тотчас Владик начал свои ухаживания. Полуобнимая Люсю за талию, он шептал ей на ухо стихи (скорее всего, не свои):
Свой опыт поэтический итожа,
Пришел я к убежденью одному:
Писать произведенья лучше лежа,
И по возможности — не одному.
Ничто не радовало Люсю в ухаживании братьев — она знала, что это вызвано лишь ее новым положением (свободной женщины). Почему-то в этом она видела что-то унизительное, хотя не старалась сформулировать что именно. Решила уйти домой. Сбежать. И только открыла из гостиной дверь — чуть не упала, как подкошенная страхом. Огромная фигура в белом стояла перед нею. Это, конечно, свекровь Рогнеды стояла и подслушивала, о чем говорят.
— Мы уже привыкли всюду встречать ее, как привидение, — сказала Рогнеда
— И подкрадывается всегда неслышно, — объяснял Володя Владику.
Владик стал целоваться с матерью, что-то знаками ей объяснять. Люся незаметно надела туфли.
— Запомнила мои советы? — неожиданно спросила вдогонку Рогнеда
V
Дома муж ждал Люсю, потому что он купил цветы. Был юбилей их свадьбы: десять лет — но она забыла об этом, а он вот вспомнил.
— Надо же — не забыл! — пыталась быть любезной Люся.
— А я заранее записал в ежедневник, поэтому не забыл, — ответил муж.
— А-а, — обиженно улыбнулась Люся.
— Что ты обижаешься — раньше я и в ежедневник не записывал.
— Закат какой красивый. Прекрасный вечер, — перевела она разговор на пустяковую тему. — Прекрасный!
— В наших силах сделать его еще прекраснее!
Люся сделала вид, что не поняла намека. Ее раздражало в муже почти все, даже то, как он много масла намазывает на хлеб, как сладострастно пьет чай. Она поняла, что ей жалко для него и масла, и чая высшего сорта. Ничего себе новости: жалко стало!..
Дети в детской все еще не заснули, спорили из-за юлы:
— Жадина-говядина! Дай мне!
— Жадина-говядина! Дай мне! — повторил муж с подтекстом.
За стенкой голос дочери:
— Дай! Я крутить умею.
— Я крутить умею, — повторил муж.
Люся бросила шепотом в сторону слово “пошляк”. Она не могла его сказать мужу в лицо: формально-то не придерешься, он скажет, что просто умильно повторяет слова детей. Конечно, не придраться, ведь вот он потягивается, жалуется на усталость и безумное желание спать, но вдруг — положил руку Люсе на колено.
— У меня и в мыслях ничего такого нет, — сказала она ему.
— В мыслях у меня тоже, но откуда-то из-под сознания вылезла рука и на колено…
— От сознания до подсознания все равно доходят вести! — откинула его руку Люся, прикрикнула на детей и легла.
Муж начал говорить что-то про то, что другие женщины радовались бы, что…
— Вечно у тебя какие-то догмы! Другие бы — это одно, а я — совсем другое.