— Разрушение как знак внимания — это интересно, — подвела итог общему маразму Рогнеда.
Звонок в дверь прервал поток разрушений (материальных и духовных): пришел муж Люси. Бывший муж. Он был так чудовищно одет, что Рогнеда сразу схватилась за сигарету. “У нее зубы редкие, когда курит — дым между зубами идет”, — остраненно заметила Люся, вся замерев за столом.
— Мрачно взглянув исподлобья, сказал Одиссей женихам тем… — начал мерно выпевать муж, качаясь из стороны в сторону то ли от подражания поэме, то ли от другого совсем.
— Ты ведь пьян, мы милицию вызовем, — сказала Люся не своим каким-то голосом.
— Гневными стала она упрекать Одиссея словами, — продолжал выкрикивать, странно шатаясь, муж. — Тут телевизор работай вовсю, им помогая…
— Телевизор мне друзья отремонтировали, — начала выталкивать мужа Люся. — Иди, давай, домой, что мне — проповедь, что ли, читать тебе?
— Да, и лучше Нагорную.
— Не юродствуй, что ты надел на себя?
Тут Рогнеда увидела, что накинут на плечи не чей иной, как плащ Володи, предварительно потоптанный.
— Нет, я не уйду. Мы с вами поиграем в Одиссея. Я буду Одиссей, а вы — женихи. Или я вас побью, или вы — меня. Начинаю!
Люся продолжала выталкивать мужа, одновременно как бы обнимая его за талию, и он прошептал ей:
— У меня все обдумано. Либо я их побью и останусь, либо они меня побьют — тогда я полежу в больнице, а то жить негде.
— Не кричи! — ответила Люся.
— А мне казалось, что я веско шепчу тебе это...
Тут Игорь врезал ему так, что “Одиссей” упал и бормотал:
— Вот хорошо! Началось! Я снимаю с себя моральную ответственность, — продолжал он, возясь среди вещей.
Володя, человек современный да еще работающий в вузе, совсем не хотел с кем-либо драться в квартире, где есть столько свидетелей. Он взял Игоря под руку, и повел в прихожую, и там стал уговаривать: не всерьез же принимать вызов играть в Одиссея.
Рогнеда почему-то кинулась поднимать Люсиного мужа, приговаривая насчет того, что все свои собрались, что нельзя впадать в детство, в Гомера играть, ибо на свете есть такие писатели, как Джойс.
— Гомер — это сто джойсов, — отряхнулся от рук Рогнеды “Одиссей” и пошел на кухню.
Но Рогнеда пошла за ним и там своими благоуханными руками стала смывать кровь с его лица. “Одиссей” запел:
Если ранило друга — перевяжет подруга
горячую рану его-о-о...
Когда “Одиссей” шел с кухни мимо “женихов”, шепчущихся в прихожей, он вдруг с молодецким уханьем дал по плечу Володе, и тот присел, охнул, но, покривившись своим благородным дон-кихотским лицом, смолчал, говоря всем своим видом: “Ну что с него взять — деревенщина”.
Когда все ушли, а Люся стелила постель, муж журчал, сидя за столом и жадно поглощая все салаты, приготовленные для “женихов”:
— Мир полон женщин, ведь из двух миллиардов один — это половозрелые самки, а если из них половина — верные жены, то все остальные — готовы на половые контакты. Неужели ко всем ты будешь меня ревновать?
Люся запомнила почему-то эти цифры и успокоилась — муж подавил ее большими числами.
XII
На этом этапе мы простимся с нашими героями, тем более что и они распростились и более не дружили домами: Люся с мужем не бывали у Рогнеды с Володей, а те — у этих. Только Зина продолжала бывать у тех и других, все еще на полном серьезе ища у Рогнеды совета, как ей быть со своим несчастным мужем.
— А ты вечером в постели посоветуй ему: “Милый, ты представь, что сейчас должен работать на конвейере, и силы появятся”.
Зина напряженно задумалась над этим советом.
Но то, что из всего этого вышло, является темой уже совсем другого рассказа-штучки.
* * *
Журнальный зал | Октябрь, 2000 N6 | Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР
Нина ГОРЛАНОВА ,
Вячеслав БУКУР
Два рассказа
НЮСЯ И МИЛЬТОН АРТЕМ
Например, сидит Нюся на вокзале. Пока она не вошла в зал, все смотрели мимо друг друга, щадя свои силы для сельскохозяйственных работ. Когда Нюся появилась — причем она до этого видела яблоневые цветы на асфальте и по ним восстановила ход свадьбы, которая здесь текла час назад, — все поняли, для чего они занимаются дачными работами: чтобы не умереть и вечно видеть таких девушек, словно выходящих из сияющих раковин.
В зале примерно сорок человек, из них большинство — женщины. Нежный мужской пол исчезает под радиацией жизни. Нюся спешит пересчитать мужчин, которые в наличии. Оказывается, здесь их пятнадцать. Из них большинство пожилые, старше тридцати — они сами собой перестают замечаться, сереют, выцветают и уходят в ненаблюдаемую часть. Осталось четыре молодых. Один сразу скрылся за валом обручального кольца. Другого отметаем за ухабы на лице, хоть он и не виноват. Оставшиеся два — это просто Буриданов осел. Нюся чуть ли не с болью принимает волевое решение: отбрасывает мужественного красавца почти с печатью мудреца плюс будущего надежного главу многочисленной семьи. Ладно, говорит она мысленно, пусть его возьмет кто-нибудь другой, другая . А того, которого Нюся выбрала, она начала облучать сильным сигналящим взглядом, дающим знать, что она уже здесь, вся жизнь сложилась для того, чтобы вот сейчас... Но тут к избранному подошла какая-то с челюстью, и он, дрожа, наклонился над ней, будто она — с челюстью — что-то единственное на свете, будто Нюси вообще на свете никогда не будет. Нюся спохватилась искать того домовитого красавца, но он уже протискивался к выходу. Может, тоже поедет в Жабрии вместе с ней? Но он, проходя мимо, слегка споткнулся и матом прокомментировал свою неуклюжесть. Не нужен! Свободен!
В вагоне электрички Нюся опять за свое. Сидит примерно сотня, как всегда — большинство женщины. Сестры по жизни... И так каждый раз, всякую секунду, ежедневно. А Лена еще в девятом классе ей сказала, что у нее этот выбор и поиск совсем по-другому идет. Брожу-брожу, она говорит, по городу, естественно, никого не считаю... Раз! Вижу лицо! И тут уповаю на судьбу! Если он уплывет за угол, значит, не мой... А Оле в десятом классе мама внушила: “Если хочешь, чтобы прилетели скворцы, нужно построить скворечник ”. И Оля каждое утро полчаса строила перед зеркалом свое лицо: закладывала фундамент в виде тонального крема... нет, сначала котлован (шел в дело скраб). Два вида пудры и три вида теней она накладывала по схеме, приведенной в книге “Красивая навсегда ”.
После окончания школы Нюся пыталась поступить в Институт культуры, чтобы потом быть дизайнером, но в результате в начале сентября уже стояла у ЦУМа и торговала цветами. Через час ей казалось, что прошел день. Оценка всех прохожих (ходячие кошельки) растягивает время неимоверно! Вдруг к обеду она поняла, что уже не ищет никого каждую минуту, как было раньше. Нюся исколола все пальцы розами. А учебник ботаники меланхолически повествовал ей в свое время : “Роза обладает острыми выростами эпидермиса ”. Для Нюси каждый учебник был каким-то немощным старичком предельного возраста, и она, бывало, посреди зубрежки говорила ему: “Держись, друг! Мы с тобой вместе доковыляем до конца этого ужасного сказания” . А Лена говорила, что учебники разговаривают с нею бодрым голосом Дроздова, ведущего телепередачи “В мире животных ”. А Оля уверяла, что автор учебника, падла, захлебывается скороговоркой, как будто он работает ди-джеем на радио “Максимум ”...
На каждый шип розы Нюся смотрела с тревогой, как однажды — на своего одноклассника Тимку, который кинул в рот лезвие безопасной бритвы и моточек ниток, после этого он с хрустом все жевал, а когда стал доставать, то на нитке оказались кусочки лезвия, как бусы нанизаны...
Подошел молодой милиционер, представился : “Артем ”,— и улыбнулся так, что Нюсе показалось — его уголки рта сейчас с треском встретятся на затылке. Так улыбался еще учитель истории, который только недавно окончил университет и на котором старшеклассницы шлифовали свои первые приемы кокетства. Он говорил то, чего нельзя встретить в учебнике истории: “Древние греки были настолько умны, что не изобрели атомную бомбу! ”
У Артема, мильтона, по рельефу щеки сбегал шрам, уходил почти внутрь.
— Мне этот шрам один чеченский боевик подарил, — бросил Артем.
— Дружба народов, — печально сказала Нюся .
И в эту секунду их осенило чувство совместимости: как будто не встретились, а никогда и не расставались.
— Я хотела поступить в институт... чувствую, что Бог в меня что-то вложил, но...
— Кстати, о Боге. У нас есть милиционер на работе, кришнаит, он повесил над умывальником мантру, а ниже плакат — вырезал буквы из газеты: “Мойте за собой посуду! ”
Слова Нюси и Артема были первыми попавшимися, темы тоже, но оба они считывали с лиц друг друга неслучайность этой встречи. Нюся не поступила в институт и пошатнулась внутри себя, а сейчас вот наконец поняла, что выпрямляется там, внутри, словно мысленно опершись на локоть Артема...
Запищала рация, заскребла по барабанной перепонке:
— Артем, в ЦУМе задержание, зайди к Савченке!
— Нюся , я пошел, а ты смотри — Фамиля не выбери, он скупец, а вот этот, с духами, Муханов, философ, преподает в педе... Я скоро приду!
Фамиль и Муханов — два молодых хозяина двух соседних палаток (фруктовой и парфюмерной). Фамиль был лыс, но глазел на Нюсю так, словно не понимал, что лысые составляют второй эшелон, страховой, — за них выходят тогда, когда разбился первый брак. Философ Муханов пересчитывал коробки с духами и говорил:
— Любовь — это восторги жизни перед бездной... Там, в этой точке, осознаешь, как схлестнулись жизнь и смерть... Да вы, дорогая ,— это он своей продавщице, — внимательнее записывайте все, что продали!..
Отец Нюси вечером скажет, что он лично встречал в Перми уже трех философов с практической жилкой — все они имеют свои киоски и продавщиц!.. И все они порядочные люди, а это очень много, это почти все, добавил отец. Но Нюся уже выбрала Артема, хотя в этот же первый вечер Муханов ей звонил, советовал подержать руки в содовом растворе. А утром с ироничной улыбкой якобы рассказывал Артему: “Нюсе звоню — весь трясусь, голос в трубку не заходит... ” На лице Муханова было написано примерно следующее: “Соломон премудрый говорил: бабочка иногда пролетает мимо цветка и садится на дерьмо — утешения нет... ” При этом он не забывал делать замечания своей продавщице: “ Да вы считайте внимательнее! ”