С Мурзой я договорился об удобной рассрочке до конца года — сумма немалая, но платёж мне разбили на части. Цен я не знаю, однако, не думаю, что Мурза мог бы надуть сына своего старого друга.
То ли конь наш был слишком плох, то ли бричка слишком потрёпанная, но до деревни мы тащились больше десяти часов. Честно говоря, ещё повезло, что не заблудились — навигаторов-то никаких нет, а дорогу эту мы с Тимохой всего один раз проезжали. Хотя, если честно, я тогда всю дорогу в Кострому проспал, так что как добраться обратно, не имел ни малейшего понятия.
По расстоянию от города до имения выходит примерно километров пятьдесят, но местные в таких единицах ничего не измеряют — ни километры, ни килограммы тут не в ходу. Впрочем, уверен, что вся эта задержка скорее от скотского умения Тимохи управлять лошадью, а не от слабости нашего коня. Ещё и нытьём своим надоел. Владимир слушает и удивляется, но помалкивает, не вникая в особенности наших с кучером отношений.
— Барин! Живой! — воскликнула Матрёна, не веря своим глазам.
На щеках её ещё блестели остатки слёз, но, увидев отставника Владимира, она вдруг смутилась, выпрямилась и зачем-то начала приглаживать волосы рукой, украдкой бросая взгляды в его сторону.
— А что, сомнения были? — искренне удивился я.
— Да как же, барин! — с горячностью заговорила она. — Староста наш, Иван Митрофанович, вчерась сказал, будто застрелили тебя на дуэли. Вот мы все и гадаем, кому имение твоё отойдёт, коли родни у тебя немного…
Матрёна замялась, но глаза её светились неподдельной радостью.
— Слухи о моей смерти оказались сильно преувеличены! — говорю строго, стараясь не подать виду, что меня тронули эти искренние переживания кухарки о моей судьбе. — Так! Собирай еду на стол! Устал как собака!
Глава 16
Матрёна заулыбалась ещё шире, одёрнула передник и мгновенно развернулась к кухне.
— Барин, мне с тобой? — угодливо засуетился Тимоха.
— Нет, иди к старосте, пусть тот покупки наши привезёт на двор. А ты, Владимир, заходи, — вежливо обращаюсь я к новому жильцу своего села.
Владимир, чуть наклонив голову, коротко кивнул. Сдержанный, серьёзный, он все это время стоял у входа по стойке смирно.
— Ох, не готовили, нет ничего… — искренне сокрушалась по дороге на кухню Матрёна, не забыв при этом ещё раз бросить заинтересованный взгляд на нового гостя.
Насчёт «нет ничего» моя прислуга соврала! Нам налили наваристых щей с говядиной, принесли гору пирожков с рыбой и смесью варёных яиц, лука, и ещё какой-то травы. Вполне приемлемые, кстати. Бутыль вина радовала взор искусной чеканкой на стекле и объемом литра в два! Рядом с ней скромно примостились сыр, творог, мёд и тонко нарезанный окорок. Если это «нечего», то не представляю, что такое «пир» в понимании моей кухарки⁈
Не успел я доесть обед, как прибыл Митрофанович, прикатив во двор телегу с моими покупками. Вот хитрец! Мог бы все сразу Матрёне отдать, так нет же — припрятал, видимо, рассчитывая, что когда меня грохнут, о покупках никто и не спросит. Как он думал уговорить пройдоху кучера хранить молчание, не представляю. Однако каялся староста так искренне, что я решил пока обойтись без выводов и порицаний.
Тимоху пришлось всё-таки покормить, уж больно жалостливо тот глядел на стол, уставленный яствами.
Разбираю покупки. И хоть денег у меня было немного, но кое-что я купил. Одним из самых ценных приобретений стала книга о нашем уезде ценою в три рубля серебром. Вернее, это и не книга вовсе, а брошюра, издаваемая Дворянским Собранием. Из неё выяснилось, что уезд наш называется «Буйским», и самый ближайший крупный населённый пункт — это имение Молвитино, принадлежащее помещику Яшкину. Интересный момент: в этом Молвитино, по данным брошюры, проживает даже больше народу, чем в уездном центре с неожиданным названием «Буй».
От Мурзы я успел узнать, что Буй — городок совсем небольшой, домов тут от силы две-три сотни, так что название «уездный центр» звучит почти издевательски. Зато Молвитино, ранее принадлежавшее князьям Мещерским, оказалось знаменито своими ремесленными мастерскими и крупной ярмаркой рабочих лошадей, проводимой здесь регулярно. Впрочем, местные на этих ярмарках продают лошадей для работы, а не для передвижения, так что правильно я сделал, что отправился в Кострому. Мурза был прав, когда незаслуженно хвалил меня за это решение.
Второй ценной покупкой оказалась аптечка, которую я, правда, собрал самостоятельно, выбирая всё необходимое. Но особенно порадовала находка ртутного термометра — вещь редкая и крайне полезная. Ещё я прикупил хороших, дорогих чернил, зная, что здесь с ними большая проблема.
И не удержался — добавил к нужным покупкам и кое-что для удовольствия: свежей рыбы и икры. Взял чёрную осетровую и белужью, причём не только свежесолёную (нерест как раз в разгаре), но и прессованную. Всё это обошлось в сущие копейки.
Рыбу и икру тут же утащила Матрёна к себе на кухню, а ко мне с докладом зашел ещё один из моих дворовых — Мирон.
— Барин, пока вас не было, сосед заезжал, дружок ваш… — осторожно начал он.
— Акакий? — сразу припомнил я молодого соседа из Лукошкина, весёлого парня, с которым как смутно помню давно знаком.
Это про него говорил важный чин из полиции! Мол мы две занозы главные были. Дороги к Лукошкино от меня нет, вернее, есть, но не прямая, а вкругаля. И всё из-за речушки, что течёт меж нашими землями, да густого и непроходимого леса. Хотя по расстоянию-то совсем близко между имениями будет — не больше десяти вёрст. А вот добираться приходится окольными путями.
А «дружок мой» — совершенно пустой человек. Да и не мне он дружок, а прежнему владельцу тела Алексею. И чего этому охламону надо?
— Он самый. Должок привёз, — сообщил Мирон, лезя за пазуху, поскольку ни одного кармана на его одежде не было.
— Долг? — память наотрез отказывалась мне помогать.
Мирон бережно развернул сверток.
— Епть мать! — невольно вырвалось у меня.
В замасленной тряпице лежала внушительная пачка ассигнаций, перетянутая бечевкой…
Мой слуга Мирон, очевидно, уже ознакомился с содержимым свёртка и сейчас сверлил меня взглядом, не решаясь продолжать дальше учинять допрос барину. Взял ли он какую-то часть суммы себе? Не думаю, ведь, по его мнению, я должен был знать, сколько мне должны. А в деньгах тут… пожалуй, две тысячи рубликов будет!
Но этот свёрток вызвал лишь досаду: если такие деньги у меня были в распоряжении, зачем я экономил на коне, влез в рассрочку за бричку и даже продал пистолет? Ах, если бы память от прежнего владельца досталась мне целиком — таких бы промахов точно не случилось!
— Остаточек зимой только сможет отдать, — угрюмо завершил Мирон, явно недовольный отсутствием эмоций с моей стороны.
— Так он ещё должен? — задумчиво протянул я, прокручивая в голове варианты, зачем бы прежний Алексей мог занимать такому персонажу, как Акакий, и сколько ещё этот «остаточек» может составлять. Хотя, в сущности, это и неважно. Главное, что жить теперь стало веселее!
Утром меня разбудил шум на улице. Даже через закрытые окна явственно было слышно, как кто-то бранится. Женский визгливый и пронзительный голос, от которого хотелось зажать уши, не стеснялся в выражениях, ругая какую-то Катерину.
Окончательно проснувшись и осознав, что это не сон, я натянул халат и подошёл к окну, но ничего толком не увидел — голос доносился откуда-то сбоку, у самых ворот. Оставалось одно: выйти во двор и разобраться, кто это так рано устроил концерт.
Во дворе первым делом отправился в туалет. У меня в комнате есть горшок, но… сидеть на горшке? Совсем неприятное это занятие для человека из будущего. Иду в летний туалет, где по моему распоряжению уже повесили и мешок для мха, и рукомойник — всё, что и положено для современного культурного человека, пусть и застрявшего в этом веке.
Скандал был на улице, и моя дворня, привлеченная бесплатным развлечением, толклась в воротах, распахнутых наполовину. Ну или закрытых наполовину, это уж от взгляда на мир зависит. Краем уха слышу:
— Вот принесёшь в подоле, барин прознает и выпорет тебя!
«Барин — это я», — приходит ко мне осознание уже в сортире. Странно. Почему это я бить должен незнамо кого! Оказалось — знамо! То была Катерина — моя рябая девка (вот и сподобился узнать её имя!). Спуталась девица с мужем этой визгливой тётки, и та с утра устроила бесплатный цирк для всего села. Однако пороть за столь незначительный, с моей точки зрения, грех, да ещё возможно беременную служанку, не хочу. У девки может и шансов-то залететь не предвидится — кому нужна сирота без дома, без приданого и страшная на лицо? Пусть! А малого, или малую, уж прокормим как-нибудь!
Тут пришёл поп и, застав концовку ссоры, живо принял в ней участие, раздав наказания всем причастным. И Матрёне за то, что не уследила, и Катерине за блуд, и жинке гулящего мужика Авдотье за сквернословие.
— Садись, батюшка, откушай со мной, — пригласил я Германа, стараясь быть как можно радушнее.
— Некогда мне, Лексей, некогда. Завтра освящение новой церкви! Придёшь ли? А ведь ты икону обещал, не забыл? — Поп пристально смотрит на меня. — А ещё завтра Троица, праздник великий, значит, сегодня у нас всенощная… Ох, грехи мои… А ну как вместо архиерея приедет кто чином поменьше? Ну то только завтра узнаем. Готов ли к прибытию гостей?
— Они у меня разве жить будут? — удивился я.
— У тебя заночуют, а где ещё? Да толковали с тобой об этом. Али забыл? — удивился поп. — Ах, ты ж пьяный тогда был!
— Всё хорошо, комнаты подготовлены, — успокаиваю я священнослужителя, думая, как бы отмазаться от всенощной.
— Ну и красота же! — Герман разглядывал заготовленную для подарка икону.
На ней были изображен дядька с каким то поверженным гадом. Подобная вещица, судя по всему, стоит целое состояние. Под это дело моя просьба откосить от ночного бдения была принята благосклонно. Очевидно (хотя Матрёна сто пудов наушничает), от алкаша Алёшки иного и не ожидалось.