— С фельдфебелем не хочешь? А с моим учителем фехтования и стрельбы — изволишь? — ухмыльнулся я, глядя важному чину прямо в глаза. — А с героем наполеоновской войны — тоже побрезгуешь чарку поднять?
Разглядываю гостя пристально, пытаясь припомнить. И тут будто щёлкнуло что-то в голове — память, напрягшись, выдаёт мне то, о чём я доселе и понятия не имел!
Глава 27
Масон я, оказывается! Был… Ещё в гимназии нас с Акакием оформили в ложу. По глупости, из моды тогдашней. Ну и мы за компанию согласились — молодые были, дурные. А нынче все эти ложи у нас в стране под запретом, а члены тех братств — под надзором полиции.
И тут же ещё одна мерзкая подробность вплыла… Эта падла меня доит! Насчет моего друга не уверен — почему-то эту тему мы не обсуждали с Акакием, но лично я написал этому Борису Павловичу расписку на три тысячи рублей!
Странно… Я ведь из будущего точно знаю — Николай эту масонщину душить начал как раз из-за декабристов, что почти все в ложах состояли. Так-то всё логично. Но запретил он их в этом году только вроде! А память подсказывает, что и предыдущий император Александр издал аналогичный Указ и принудил всех «вольных каменщиков» дать подписки о выходе и не вступлении в дальнейшем ни в какие братства. Подписки-то были даны, но на деле работа масонских лож не прекратилась. Вот глава нашей ложи и навестил своего масона — думаю, для очередного сеанса кормления.
В голове всплыла донельзя торжественная церемония вступления… Помню, мама ещё жива была, отец — нет. Тогда всё казалось важным, прямо судьбоносным. Ну, торжественной она мне, прежнему, казалась… А теперь вот вспоминаю — комедия чистой воды! Собрались в тёмной комнатке — человек десять таких же мальчишек-дурачков и парочка почтенных господ с важными физиономиями. Клялись чего-то там… «Служить истине», «хранить тайны». До этого ещё зубрил устав ложи — двести с лишним параграфов! Никаких особых привилегий от членства в ложе я не поимел и выгодных связей не завел. Но сердце глупого Лёшеньки заливалось тогда священной радостью — мол, теперь я избранный и мне открыты тайны мироздания…
Ага, открылись, как же… Портки потом не на что было купить — всё на «взносы» ушло. И вот теперь эта тайна меня и душит, да не небесной благодатью, а простым земным долгом — с процентами!
Прокручивая в голове весь бред, который ему внушили, душа Германа Карловича приходила в ярость из-за этого бесполезного, по сути, шарлатанства. А уж чего говорить про денежные потери! Поэтому терпеть общество этого клоуна я не намерен, а за шлепок моим дворовым девкам можно было бы и в рыло зарядить. Минус один — расписка у него моя на три тыщи! Новую расписку, конечно, писать не буду, но и этих трёх косых жалко до зубной боли!
Наша ложа «Тихий шаг» входила одно время в ложу «Владимира к порядку» и насчитывала несколько десятков членов, в основном помещиков. Например, мой наглый гость — коллежский советник Борис Павлович Гринько, был… библиотекарем! В Москве, правда, не в столице. А до того, как занял там это место, был смотрителем, или попечителем провинциальных гимназий. Там он нас с Акакием и присмотрел. Пока жива была маменька, он нас сильно не доил, а с её смертью я уже два раза отстегивал по три тысячи этому несимпатичному мне дяде.
Коллежский советник — это тебе не мелкая сошка. В Табели о рангах — 6-й класс, по военным меркам — полковник. Дальше — статский советник. А это уже генерал-майор по военному званию.
— С героем войны, говоришь! Ну садись, калека! — хмыкнул Борис Павлович, который явно заметил отсутствие трёх пальцев на руке Владимира. — Наливай, Лешка, а то уйду!
Насчёт «калеки» — это он зря, вполне боевой у меня отставник. И одной рукой делает то, что иной и двумя не сумеет. Вон как на охоте себя показал, а с разбойниками и вовсе выручил — без него я бы в том лесу и остался.
— А и уйди! Чего нет⁈ Тем более принять тебя, Борис Павлович, на постой никак не могу, уж не обессудь! — накладываю я себе в тарелку пока только закуску в виде фаршированных паштетом яиц. Вроде как яйца утиные, или гусиные — черт их разберет.
— Что? — потянувшийся было к гусю гость замер. — Это ещё что за дела? Изволь сказать почему?
— Я давать вам отчёт, милейший, не обязан, — ответил я холодно. — Не любы вы мне. Спаивали постоянно, голову морочили… Отказано от дома вам с сегодняшнего дня!
— Ты же сам первый выпивоха! — стал позорно оправдываться, растерявшись, мастер ложи.
— Ну вот такие прохиндеи, как ты, и спаивали… Так что желаю, чтобы вы после обеда мой дом покинули!
— Лешка, охальник, ты что ж такое говоришь⁈ Борис Павлович — твой первейший заступник был! — возмутилась Матрёна, услыхав наш разговор из кухни.
— Ты баба, не лезь барину поперёк! — вступился за меня Владимир.
М-да, так он своё местечко в большом и добром сердце Матрены и потерять может! Но вот ведь какое дело — Матрёна послушно заткнулась. Мне бы точно стала возражать и спорить, а тут… «Прикидывается послушной бабой, не иначе», — догадался я.
— Ну знаешь… Конец нашей дружбе! И из ложи… пинком тебя, как последнего мерзавца вышвырну! — затряс бородёнкой дядька в гневе.
— Ложи нынче вне закона. Али не слышал? — нахмурился я, жалея, что мы втроем тут сидим, и уши Владимира явно лишние.
— Да я… Ноги моей… — захлебнулся Гринько от злости, но тут же поправился, и гордо вздёрнув подбородок, желчно процедил: — А за обед я, пожалуй, заплачу. Рубля много — вот полтины, с лихвой хватит. Испортилась у тебя кухня. Да и чего ожидать? Каков хозяин, таково и угощение!
На кухне что-то глухо упало. Надеюсь, не сковорода с пирожками. Я их запах уже чую, а они у Матрёны знатные! Моя кухарка очень чутко принимает любую критику по поводу своей стряпни, и надо признать — критиковать её не за что.
— С паршивой овцы хоть шерсти клок, — беру новенький полтинник я и демонстративно надкусываю серебро.
— Ложи закрыли, а вот на монетах наши знаки! Орёл, стрелы, молнии, ленты, свитки… Думаешь, просто так? И вот ещё!
Борис с довольной ухмылкой полез в карман, достал толстенький бумажник, и не торопясь вынул бумагу, сложенную в несколько раз.
— Желаю, чтобы ты долг свой передо мной закрыл! Тут три тысячи за тобой числится!
— А ну, дай посмотреть! — гениальная мысль пришла мне в голову моментально.
Я выхватил свою расписку, а это была она, из рук остолбеневшего библиотекаря.
— А… так ты обманом её с меня взял. Не должен я тебе ничего! Более того — пять тысяч верни! — рву я записку на части и, скомкав, бросаю на пол.
— Что? Да я тебя в бараний рог… — покрасневший Гринько рванулся было ко мне, но вдруг резко схватился за сердце и с оханьем опустился на стул. Прошка, запрягай! — тихонько просипел масон.
Испуганную дворню как ветром сдуло. Все мои четверо слуг затихли в ужасе от такого скандала. Разнесут, конечно, завтра по деревне. Хотя почему завтра? Сегодня! Но Владимир рядом демонстрирует мне полную поддержку. Может, саблей рубить полковника он не станет, но и пиетета перед гостем, я вижу, не испытывает.
— Мне можно! Уйди с дороги! Бормочешь невесть что… — вдруг из сеней раздался зычный голос нашего попа.
Видно, мой Мирон не пускал священника в зал. А может, что-то сказать хотел — заранее, предупредить, например.
— Мир вашему дому!
Вошедший в мокрой одежде здоровый телом Герман мелко перекрестил нас троих.
— С миром принимаем, — ответил на автомате я.
Ориентируюсь в этом мире я всё лучше и лучше. Вот вспомнил, как отвечать надо!
— Что же вы, духовный пастырь, службу свою так плохо блюдёте? Совсем паства у вас от рук отбилась! — язвительно произнес Гринько, по-прежнему растирая сердце рукой.
Жаль, не сдох, падла!
— Опять бабы чего учудили? — удивился поп.
— Это я с ним пить не стал, вот он и озлился, — пояснил я, откидываясь на спинку стула.
Даже тут не моё барское кресло мне приставили, а обычный стул для гостей. Ну, Матрёна!
— Исправился сей отрок… Горькую не пьёт, исповедался, на храм жертвует! Не возводи напраслину-то, уважаемый, — басит Герман. — Моя попадья говорит, что не лютует, как прежде, с холопами.
— Попадья! А сам скуфью носишь! Каков поп, таков и приход! — встал, наконец, с моего барского стула Борис Павлович и направился к выходу, под тугие струи дождя.
— Скуфью мне лично епископ благословил носить, в награду за радения мои церковные! — обиженно крикнул Герман вслед Борису Петровичу. — Эко, какой он рассерженный!
— Заходи, отец Герман. Как раз к обеду поспел, — радушно предлагаю я и командую Владимиру: — Друг мой, проследи, чтобы на дворе порядок был. Не нравятся мне эти гости!
— Никодим с хутора твого Утюжкино, отходит. Болел долго, страдалец сей, да и стар уже, чего уж говорить… в общем, ехать надо исповедать. Я чё пришёл… — замялся поп, раздумывая, стоит ли ему пообедать или ехать сразу на хутор. Но всё же решил перед постом отведать скоромной пищи в виде аппетитного гуся, которого мы удачно ещё не начали дербанить.
— Неужели каторжник сбёг? — заволновался я.
— Да нет. Малец, Архипки сын, прибежал. Сказал, послал его конюх твой непутёвый — сломалась, мол, кибитка по дороге, колесо отлетело. А я как раз хотел попросить отвезти меня на ней в Утюжкино… Эко неудачно. Теперь пешим ходом часа два туда добираться, да по грязи. Пожалуй, не мешает подкрепиться перед дорогой. Да и выпью, чего уж там.
— Нормально всё, отбыли гости… Там паря прибежал, говорит, Тимоха в беду попал, колесо… — в зал вошёл Владимир и стал рассказывать новости, которые я уже и так знаю.
— Мирон! — кричу своему дворовому. — Мирон, скотина! Ну-ка, друже, кликни его! Ишь, мерзавец, делает вид, что не слышит, — попросил я фельдфебеля.
— Знамо дело, кому охота мокнуть, да телегу чинить? Но окромя Мирона и некому, — поддакнул весёлый по случаю отъезда хамовитого гостя Володя. — Схожу, пожалуй, я вместе с Мироном. Подсоблю с починкой. Солдат грязи не боится. А пообедать потом успею!