Неспособность восхищаться, уважать, любить [356]. Память о следах сама по себе полна ненависти. Даже в самых трогательных и проникнутых любовью воспоминаниях скрываются ненависть или месть. Мы видим, как жвачная система памяти пытается замаскировать эту ненависть – за счет одной хитрой операции, которая состоит в том, чтобы упрекать самих себя во всем том, в чем в действительности они упрекают то существо, воспоминанием о котором притворно дорожат. По этой же причине нам не следует доверять всем обвиняющим себя перед лицом доброго или прекрасного, выставляющим себя несведущими и недостойными: их скромность внушает страх. Какая ненависть ко всему прекрасному таится в их заявлениях о собственной неполноценности! Ненавидеть всё, что ощущается как достойное любви и восхищения, принижать всё на свете своим кривлянием или своими пошлыми толкованиями, повсюду видеть ловушки, которых следует избегать: «не пытайтесь меня перехитрить». Самое поразительное в человеке ресентимента – не его злость, а его отталкивающая недоброжелательность, его способность всё обесценивать. Перед ней ничто не устоит. Он не уважает ни своих друзей, ни даже врагов. Он не уважает несчастье и его причину [357]. Вспомним о троянцах, почитавших и любивших в Елене причину своего собственного несчастья. Но человек ресентимента должен само несчастье превратить во что-то заурядное, он должен вменять и распределять ошибки – такова его склонность к обесцениванию причин, к превращению несчастья в «чей-то проступок». В противоположность этому аристократическое уважение к причинам несчастья неразрывно связано с невозможностью воспринимать всерьез собственные несчастья. Серьезность, с какой раб относится к своим несчастьям, свидетельствует о затрудненном пищеварении, о низкой мысли, неспособной к чувству уважения.
«Пассивность». – В ресентименте «счастье проявляется главным образом в форме одурманивающего средства, оцепенения, покоя, мира, субботы, расслабления духа и тела – словом, в пассивной форме» [358]. Пассивное у Ницше не означает неактивное (non-actif); неактивное – это реактивное; пассивное же означает незадействованное (non-agi). Пассивное – всего лишь реакция, когда она не задействована. Пассивное означает триумф реакции, момент, когда, переставая быть задействованной, она превращается в ресентимент в строгом смысле. Человек ресентимента не умеет и не желает любить, но хочет быть любимым. Чего он хочет, так это чтобы все его любили, кормили, поили, ласкали, баюкали. Он немощный, он диспептик, он фригиден, он страдает бессонницей, он раб. Человеку ресентимента всегда свойственна невероятная обидчивость: про все поступки, на которые он не способен, он говорит, что самой меньшей из причитающихся ему компенсаций является возможность извлечь выгоду из своей неспособности. Поэтому, если его не любят и не кормят, он считает это проявлением крайней озлобленности. Человек ресентимента – это человек выгоды и прибыли. Более того, ресентимент может утвердиться в этом мире не иначе как обеспечив триумф выгоды, превращая прибыль не просто в объект желания или предмет рассуждения, но и в экономическую, социальную, теологическую систему, в завершенную систему, в божественный механизм. Не признавать прибыли – вот преступление против теологии и единственное преступление против духа. Именно в этом смысле у рабов есть мораль, и это мораль полезности [359]. Мы спрашиваем: кто рассматривает действие с точки зрения его полезности или вреда? Более того: кто рассматривает действие с точки зрения добра и зла, похвального и достойного порицания? Необходимо подвергнуть пересмотру все качества, которые мораль называет «похвальными» сами по себе, «хорошими» сами по себе, например совершенно невероятное понятие бескорыстия. Тогда станет понятно, что в них кроются требования и упреки какого-то пассивного третьего: именно он требует своей доли от результата действий, которых сам не совершает; он на все лады расхваливает бескорыстный характер действий, из которых извлекает выгоду [360]. В морали как таковой скрыта утилитарная точка зрения; но в утилитаризме скрыта точка зрения пассивного третьего, торжествующая точка зрения раба, который протиснулся в среду господ.
Вменение вины, распределение ответственности, постоянные обвинения. – Всё это замещает агрессивность. «Склонность к агрессивности принадлежит к силе с такой же неукоснительностью, с какой чувство мстительности и злобы принадлежит к слабости» [361]. Рассматривая выгоду как определенное право, своего рода право на извлечение прибыли из действий, которых он не совершает, человек ресентимента сыпет горькими упреками, как только его ожидания оказываются обмануты. Но как ему не быть обманутым, если обман ожиданий (frustration) и месть составляют априори ресентимента? Ты виноват, если никто меня не любит, ты виноват, если моя жизнь не удалась, ты виноват и тогда, когда не удалась твоя жизнь; в твоих и моих невзгодах ты виноват в одинаковой мере. Мы встречаемся здесь с грозной женской властью ресентимента: она не довольствуется разоблачением преступлений и преступников, ей нужны виновные, ответственные. Становится понятно, чего хочет существо, порожденное ресентиментом: оно хочет, чтобы другие были злыми, ради того, чтобы иметь возможность чувствовать себя добрым. Ты зол, следовательно я – добр: такова основополагающая формула раба, она выражает самое существенное в ресентименте, с точки зрения типологии она резюмирует и сводит воедино все прочие характеристики. Сравните эту формулу с формулой господина: я добр, следовательно ты – зол. Различие между ними соответствует бунту раба и его триумфу: «Это переворачивание оценивающего взгляда <…> неотъемлемо от ресентимента; мораль рабов всегда нуждается для своего возникновения прежде всего в противостоящем и внешнем мире» [362]. Раб изначально нуждается в утверждении о том, что другой – зол.
5. Добрый ли он? Злой ли он?
Вот две формулы: я добр, следовательно ты – зол; ты зол, следовательно я – добр. Мы располагаем методом драматизации. Кто провозглашает первую формулу, кто – вторую? И чего хочет каждый? Один и тот же человек не может провозглашать обе формулы, ибо добрый в одной из них – это как раз злой в другой. «Понятие доброго не однозначно» [363]; слова «добрый», «злой» и даже слово «следовательно» имеют несколько смыслов. Еще раз можно убедиться в том, что исключительно плюралистический и имманентный метод драматизации диктует исследованию свои правила. Подобное исследование больше нигде не сможет найти то самое научное правило, которое превратит его в семиологию и аксиологию, позволив ему определить смысл и ценность определенного слова. Мы спрашиваем: так кто же начинает со слов «я добр»? Разумеется, это не тот, кто сравнивает себя с другими, и не тот, кто сравнивает свои поступки и творения с высшими и трансцендентными ценностями: он бы с этого не начал… Тот, кто говорит «я добр», не ждет, что его назовут добрым. Он называет себя так, говорит о себе точно так же, как действует, утверждает и наслаждается. «Добрый» квалифицирует деятельность, утверждение, наслаждение, претерпеваемые им при их осуществлении: определенное качество души, «определенная фундаментальная уверенность души в самой себе, нечто такое, чего нельзя ни искать, ни находить, ни, быть может, даже терять» [364]. То, что Ницше часто называет определением (distinction), является внутренней характеристикой утверждаемого (его не нужно искать), задействованного (его не найти), того, чем наслаждаются (его невозможно потерять). Утверждающий и действующий одновременно является тем, кто есть: «Слово esthlos по своему корню обозначает кого-то, кто есть, кто обладает реальностью, кто реален, кто истинен» [365]. «Такой человек сознает, что он сообщает достоинство вещам, что он творит ценности. Он чтит всё, что находит в себе; такая мораль состоит в самопрославлении. Она выдвигает на первый план чувство полноты, власти, готовой перелиться через край, блаженство высокого внутреннего напряжения, сознание богатства, желающего дарить и раздавать себя» [366]. «Сами добрые, то есть знатные, могущественные, возносящиеся над всеми высотой своего положения и возвышенностью души, считали самих себя добрыми, расценивали свои поступки как добрые, то есть как нечто первосортное, устанавливая эти расценки в противовес всему низкому, мелочному, пошлому» [367]. Но к этому принципу не подходят никакие сравнения. То, что другие злы в той мере, в какой они не утверждают, не действуют, не наслаждаются, – всего лишь вторичное следствие, негативный вывод. Эпитет «добрый» изначально указывает на господина. «Злой» означает следствие и указывает на раба. Злой – это отрицательный, пассивный, плохой, несчастный. Ницше набрасывает комментарий к замечательной поэме Феогнида, целиком построенной на принципиальном лирическом утверждении: мы добрые, они злые, плохие. Напрасно искать в этой аристократической оценке малейший моральный оттенок: речь идет об этике и о типологии, типологии сил и этике соответствующих способов бытия.
«Я добр, следовательно ты – зол»: само слово «следовательно» в устах господ ведет исключительно к негативному заключению. Заключение – негативно. И рассматриваемое нами заключение сформулировано лишь как следствие полного утверждения: «Мы, знатные, прекрасные, счастливые»