[368]. У господина всё положительное содержится в посылках. Ему нужны такие посылки, как действие и утверждение, а также – наслаждение этими посылками, чтобы заключить о чем-то негативном, которое в данном случае несущественно и не имеет значения. Это всего лишь «нечто побочное, дополнительный нюанс» [369]. Его единственное значение состоит в увеличении процентного содержания действия и утверждения, укрепления их союза и усиления соответствующего им наслаждения: добрый «ищет антипода лишь для того, чтобы с большей радостью самоутвердиться» [370]. Таков статус агрессивности: она есть нечто негативное, но негативное как вывод из положительных посылок, негативное как продукт деятельности, негативное как следствие воли к утверждению. Господина можно узнать по силлогизму, в котором для получения отрицания, являющегося исключительно средством для усиления посылок, нужны два позитивных тезиса – Ты зол, следовательно я – добр. Здесь всё изменяется: негативное переходит в посылки, позитивное рассматривается как заключение, выведенное из негативных посылок. Именно негативное содержит существенный момент, позитивное же существует исключительно за счет отрицания. Негативное стало «первичной идеей, начальной точкой, актом по преимуществу»[371]. Раб нуждается в посылках реакции и отрицания, ресентимента и нигилизма, чтобы достичь вывода, который кажется позитивным. И сам этот вывод сводится к мнимой позитивности. Вот почему Ницше столь тщательно отличает ресентимент от агрессивности: они различны по своей природе. Человек ресентимента нуждается в постижении не-я, а затем – в противопоставлении себя этому не-я для того, чтобы наконец постулировать себя в качестве я. Это странный силлогизм раба: ему нужны два отрицания, чтобы создать видимость утверждения. Мы уже можем предположить, в какой философии этот силлогизм раба стал так популярен: это диалектика. Диалектика как идеология ресентимента.
«Ты зол, следовательно я – добр». В этой формуле говорит раб. Никто не станет отрицать, что она задает определенные ценности. Но до чего же это странные ценности! Всё начинается с объявления другого злым. Некто называл себя добрым, а теперь его назвали злым. Злой здесь – тот, кто действует, тот, кто не воздерживается от действия и, следовательно, не рассматривает действие с точки зрения последствий, которые оно будет иметь для третьей стороны. Добрым же выступает тот, кто воздерживается от действия: доброта его состоит именно в том, что он связывает всякое действие с точкой зрения кого-то недействующего, с точкой зрения того, кто претерпевает последствия этого действия, или, точнее, с куда более возвышенной точкой зрения божественного третьего, который выясняет намерения этого действия. «Добр всякий, кто никому не причиняет насилия, никого не оскорбляет, ни на кого не нападает, не отплачивает той же монетой, а препоручает заботу об отмщении Богу, кто, подобно нам, держится в тени, избегает встреч со злом и вообще ожидает от жизни немногого – подобно нам, терпеливым, смиренным и праведным» [372]. Так рождаются добро и зло: этическое обоснование, обоснование хорошего и плохого, уступает место моральному суждению. Доброе в этике стало злым в морали, плохое в этике стало хорошим в морали. Добро и зло являются, соответственно, не хорошим и плохим, а, напротив, изменением, инверсией, переворачиванием их определений. Ницше будет настаивать на следующем утверждении: «„По ту сторону добра и зла“ не означает „по ту сторону хорошего и плохого“. Напротив…» [373] Добро и зло – новые ценности, но сколь причудливым образом они создаются! Их создают, переставляя местами доброе и злое. Их создают, не действуя, а воздерживаясь от действия, не утверждая, а начиная с отрицания. Именно поэтому их называют несотворенными, божественными, трансцендентными, превосходящими жизнь. Представим же, что скрыто в этих ценностях, в способе их создания. В них скрыта предельная ненависть к жизни, ко всему активному и жизнеутверждающему. Нет моральных ценностей, способных продержаться хотя бы миг, если их отделить от посылок, из которых они выведены. И если смотреть глубже, религиозные ценности не отделены от ненависти и мстительности, следствия из которых они выводят. Позитивность религии – это мнимая позитивность: ведь вывод о том, что нищие, бедные, слабые, рабы добры, делается исходя из того, что сильные «злы» и «прокляты». Так выдумали несчастного и слабого доброго: нет лучшей мести сильным и счастливым. Чем была бы христианская любовь без одушевляющей и направляющей ее власти иудейского ресентимента? Христианская любовь – не противоположность иудейского ресентимента, а ее следствие, ее конечный вывод, ее венец [374]. В религии обычно кроется (а в периоды кризиса часто не кроется ничего) определенный набор принципов, из которых она напрямую выводится: значимость отрицательных посылок, дух мести, власть ресентимента.
6. Паралогизм
Ты зол; я – противоположность того, чем являешься ты; следовательно, я добр. – В чем же здесь паралогизм? Представим себе ягненка-логика. Силлогизм блеющего ягненка формулируется следующим образом: хищные птицы злы (то есть все хищные птицы злы, злые – это хищные птицы); но я являюсь противоположностью хищной птицы; следовательно, я добр [375]. Как минимум ясно, что хищная птица воспринимается здесь как она есть: сила, не отделяющая себя от собственных действий и проявлений. Однако по максимуму можно предположить и то, что хищная птица могла бы и не проявлять своей силы, воздерживаясь от присущих ей действий, и отделить себя от собственных возможностей: она зла, поскольку не сдерживает себя. Поэтому предполагается, что в действительности одна и та же сила сдерживает себя в добродетельном ягненке, но становится разнузданной в злой хищной птице. Поскольку сильный может воспрепятствовать своему действию, то слабый – тот, кто может действовать, если не препятствует себе.
Вот на чем основан паралогизм ресентимента – на фикции силы, отделенной от ее возможностей. Именно благодаря этой фикции торжествуют реактивные силы. В самом деле, им недостаточно уклоняться от деятельности; требуется, чтобы они полностью изменили соотношение сил, противопоставили себя активным силам и представили себя в качестве высших. В ресентименте эту задачу выполняет обвинительный процесс; реактивные силы «проецируют» абстрактное и нейтрализованное изображение силы; отделенная от своих следствий, подобная сила будет виновна в том, что действовала, и наоборот, достойна похвалы за то, что не действовала; помимо этого, придумывают, что для воздержания от действий нужно больше силы (абстрактной), чем для действия. Проанализировать эту фикцию более подробно тем более важно, что за счет нее – как мы увидим далее – реактивные силы обретают способность заражать, а активные силы становятся действительно реактивными. 1) Момент причинности: силу удваивают; когда сила неотделима от своего проявления, проявление превращают в следствие, которое относят к силе как к отличающейся и отделенной от него причине: «Один и тот же феномен сначала считают причиной, а затем – следствием этой причины. Не лучше поступают физики, когда говорят: „сила приводит в движение“, „сила производит то или иное следствие“» [376]. За причину принимают «простой мнемотехнический знак, сокращенную формулу»: когда говорят, например, что молния сверкает [377]. Реальные отношения обозначения заменяются воображаемыми отношениями причинности [378]. Сначала вытесняют силу в самой себе, затем ее проявление превращают в нечто отличное от нее и обретающее в силе особую действующую причину. 2) Момент субстанции: удвоенную таким образом силу проецируют на некий субстрат, на субъект, свободный в том, проявлять ее или нет. Силу нейтрализуют, ее превращают в акт определенного субъекта, который может и не действовать. Ницше постоянно разоблачает в «субъекте» определенную грамматическую фикцию или функцию. Будь то атом эпикурейцев, субстанция Декарта или вещь в себе Канта – все эти субъекты являются проекциями «маленьких воображаемых инкубов» [379]. 3) Момент взаимной детерминации: нейтрализованную таким образом силу наделяют моралью. Если предполагается, что некая сила вполне способна не обнаруживать той силы, которой она «обладает», то не будет большим абсурдом предположение о том, что сила способна проявить силу, которой она «не обладает». Как только силы проецируются на фиктивный субъект, этот субъект окажется виновным или достойным похвалы, виновным, если активная сила осуществляет деятельность, которая ей доступна, и достойным похвалы, если реактивная сила не осуществляет деятельности, которая ей… недоступна: «Как будто сама слабость слабого, то есть его сущность, вся его единственная, неизбежная, неизгладимая реальность, представляет собой свободное достижение, что-то добровольно избранное, достойное деяние» [380]. Конкретное отличие сил, изначальное различие между квалифицированными силами (хороший и плохой), заменяется моральным противопоставлением субстантивированных сил (добро и зло).
7. Развитие ресентимента: иудейский священник
Наш анализ переходит от первого ко второму аспекту ресентимента. Когда Ницше говорил о нечистой совести, он четко различал в ней два аспекта: первый – нечистую совесть «в грубом состоянии», чистую материю или «вопрос животной психологии, не более»; второй, без которого нечистая совесть не была бы самой собой, – момент извлечения пользы из этой предлежащей материи и ее оформления