[381]. Это различение соответствует топологии и типологии. Но всё указывает на то, что оно вполне подходит для ресентимента. У ресентимента также есть два аспекта или два момента. Первый, топологический, – это вопрос животной психологии, формирует ресентимент как грубую материю. Он выражает способ, при помощи которого реактивные силы уклоняются от действия активных сил (смещение реактивных сил, вторжение в сознание памяти о следах). Второй, типологический, выражает способ, за счет которого ресентимент принимает форму: память о следах становится типологической характеристикой, так как она воплощает дух мести и занимается постоянными обвинениями; именно тогда реактивные силы противопоставляют себя активным и отделяют их от их возможностей (переворачивание отношений сил, проекция реактивного образа). Заметим, что бунт реактивных сил – еще не их триумф, точнее, этот локальный триумф еще не окончателен без второго аспекта ресентимента. Можно заметить и то, что ни в одном из двух случаев реактивные силы не побеждают, создавая силу, превосходящую активные силы: в первом случае всё сводится к отношениям между реактивными силами (смещение); во втором реактивные силы отделяют активные от их возможностей, но проделывают это при помощи фикции, мистификации (переворачивание через проекцию). Нам остается разрешить две проблемы, чтобы понять ресентимент в целом. 1) Как реактивные силы производят эту фикцию? 2) Под чьим влиянием они ее производят? То есть: кто заставляет реактивные силы перейти от первого этапа ко второму? Кто сущностно разрабатывает ресентимент? Кто придает ресентименту его форму, кто является «художником» ресентимента?
Силы неотделимы от различающего элемента, из которого проистекает их качество. Но реактивные силы дают перевернутый образ этого элемента: различие сил, увиденное со стороны реакции, становится противопоставлением реактивных сил активным. Поэтому для того, чтобы отношения сил, а также соответствующие этому отношению ценности оказались перевернутыми, достаточно, чтобы реактивные силы воспользовались случаем развить или спроецировать этот образ. Но такой случай предоставляется им в момент, когда они находят средство, позволяющее уклониться от деятельности. Переставая быть задействованными, реактивные силы проецируют перевернутый образ. Именно эту реактивную проекцию Ницше называет фикцией: фикция сверхчувственного мира, противоположного миру чувственному, фикция Бога, противопоставленного жизни. Подобную проекцию Ницше отличает от активной власти мечты и даже от положительного образа богов, утверждающих и прославляющих жизнь: «Мир грез отражает действительность, тогда как мир фикций лишь извращает, обесценивает и отрицает ее» [382]. Именно эта проекция и определяет любую эволюцию ресентимента, то есть те операции, за счет которых (одновременно) активная сила оказывается отделенной от собственных возможностей (фальсификация), обвиняемой и осужденной за провинность (обесценивание), а соответствующие ценности – перевернутыми (отрицание). Именно в этой фикции, за ее счет реактивные силы представляют себя высшими. «Чтобы иметь возможность сказать „нет“ в ответ всему явленному в восходящем движении жизни, всему, что благородно по происхождению, – власти, красоте, самоутверждению на этой земле, – нужно было, чтобы инстинкт ресентимента, став гением, выдумал для себя иной мир, с точки зрения которого это утверждение жизни предстало перед нами злом, чем-то самим по себе недостойным» [383].
Но нужно было, чтобы ресентимент ко всему прочему стал еще и «гениальным». Нужно было, чтобы появился художник – создатель фикций, который мог воспользоваться случаем и направить проекцию, вести судебное преследование, осуществить переворачивание. Но не стоит думать, что переход от одной стадии ресентимента к другой, сколь бы стремительным и слаженным он ни был, сводится к простой механической последовательности. Требуется вмешательство гениального художника. Никогда заданный Ницше вопрос «Кто?» не звучал так остро. «Генеалогия морали излагает первую психологию священника» [384]. Священник – вот кто придает ресентименту форму, вот кто ведет судебное преследование и неустанно продвигает всё дальше дело мести, вот кто отваживается перевернуть ценности. Конкретнее – иудейский священник, священник в его иудейской разновидности [385]. Это он, господин в диалектике, дает рабу идею реактивного силлогизма. Это он фабрикует отрицательные посылки. Это он измышляет любовь, новую любовь, которую позаимствуют христиане, любовь как вывод, венец и ядовитый цветок невообразимой ненависти. Это он начинает со слов: «Только убогие хороши; только бедные, немощные, малые хороши; страждущие, нуждающиеся, больные, безобразные также единственно благочестивы, единственно благословенны Богом; лишь им одним будет принадлежать блаженство. Напротив, ваша порода, те, кто знатен и могуществен, вы от века дурны, жестоки, алчны, ненасытны, нечестивы и потому будете навечно отвергнуты, прокляты, осуждены!» [386] Без него раб никогда не сумел бы выйти из исходного состояния ресентимента. Отныне, чтобы правильно оценить посредничество священника, нужно видеть, каким образом он выступает в качестве сообщника (но – не более чем сообщника) реактивных сил и не смешивается с ними. Он обеспечивает триумф реактивных сил, он нуждается в этом триумфе, но преследует цель, отличную от их цели. Его воля есть воля к власти, а его воля к власти – нигилизм [387]. Мы снова возвращаемся к основополагающей идее о том, что нигилизм, власть отрицания, нуждается в реактивных силах, но также и к противоположной ей идее о том, что нигилизм, власть отрицания, ведет реактивные силы к триумфу. Эта двойная игра придает иудейскому священнику несравненные глубину и амбивалентность: «Добровольно, в силу глубокого понимания сохранения, он принимает сторону всевозможных инстинктов вырождения – не потому, что подвластен им, но потому, что разгадал в них потенцию, которая может помочь ему в его противостоянии миру» [388].
Мы должны вернуться к знаменитым страницам, где Ницше рассуждает об иудаизме и об иудейских священниках. Их часто интерпретировали самым сомнительным образом. Известно неоднозначное отношение нацистов к Ницше, так как они любили называть себя его преемниками, но не могли этого делать, не урезая цитат, не фальсифицируя изданий и не запрещая важнейших текстов. При этом отношение самого Ницше к бисмарковскому режиму было совершенно недвусмысленным. Еще меньше двусмысленности было в его отношении к пангерманизму и антисемитизму. Он презирал и ненавидел их. «Не поддерживайте связей ни с кем, кто замешан в этом наглом вранье о расах» [389]. А вот крик души: «И наконец, что, по-Вашему, я испытываю, когда имя Заратустры исходит из уст антисемитов» [390]. Чтобы понять смысл размышлений Ницше об иудаизме, следует помнить, что «еврейский вопрос» стал в гегелевской школе темой диалектики по преимуществу. Ницше также поднимает этот вопрос, но в соответствии со своим собственным методом. Он спрашивает: как в истории иудейского народа формировался священник? В каких условиях (оказавшихся решающими для европейской истории в целом) он конституировался? Мало что может удивить больше, чем восхищение Ницше израильскими царями и Ветхим Заветом [391]. Иудейская проблема неразрывно связана с проблемой формирования священника в среде израильского народа – таковы все подлинные проблемы типологического характера. Поэтому Ницше так настаивает на следующем тезисе: я – создатель психологии священника [392]. Конечно, у Ницше нет недостатка в рассуждениях о расах. Но «раса» всегда выступает лишь элементом некоторого пересечения, фактором некоего физиологического, а также психологического, политического, исторического и социального комплекса. Именно подобный комплекс Ницше называет типом. Тип священника – другой проблемы для Ницше не существует. И тот самый иудейский народ, который в определенный момент своей истории нашел условия собственного существования в священнике, сегодня больше других способен спасти Европу, защитить ее от нее же самой, изобретая новые условия [393]. Нельзя читать страницы, которые Ницше посвятил иудаизму, не упоминая о том, что он писал Фритчу, антисемиту и расисту: «Я прошу, чтобы Вы соблаговолили не посылать мне Ваших публикаций: я опасаюсь за свою сдержанность».
8. Нечистая совесть и интериорность
Цель ресентимента в его двух аспектах такова: лишить активную силу материальных условий ее осуществления; формально отделить ее от ее возможностей. Но если верно, что активная сила отделена от ее фиктивных возможностей, не менее верно и то, что с ней происходит нечто действительное, выступающее как результат этой фикции. С этой точки зрения наш вопрос по-прежнему актуален: чем в действительности становится активная сила? Ответ Ницше предельно точен: вне зависимости от основания, в силу которого активная сила оказывается извращенной, лишенной условий своего осуществления и отделенной от собственных возможностей, она обращается внутрь, она обращается против себя. Интериоризация, обращение против себя – вот способ, при помощи которого активная сила становится на самом деле реактивной. «Все инстинкты, лишенные выхода вовне, инстинкты, которым некая репрессивная сила мешает разрядиться вовне, обращаются внутрь: это я и называю интериоризацией человека