У нигилизма есть и второй, более расхожий смысл. В этом смысле он означает уже не волю, а реакцию. Реагируют против сверхчувственного мира и высших ценностей, отрицая их существование, не признавая в них законной силы. Это больше не обесценивание жизни во имя высших ценностей, а обесценивание самих высших ценностей. Обесценивание больше не означает принятую жизнью ценность ничто, а ничто ценностей, высших ценностей. Сногсшибательная новость: за этим занавесом уже не на что смотреть, «отличительные признаки, которыми наделена подлинная сущность вещей, суть характерные признаки небытия, ничто» [448]. Так нигилист отрицает Бога, добро и даже истину – все формы сверхчувственного. Нет ничего истинного, нет ничего доброго, Бог мертв. Ничто воли – уже не просто симптом определенной воли к ничто, но, в своем предельном значении, – отрицание всякой воли, taedium vitae[449]. Нет больше ни воли человека, ни воли земли. «Повсюду снег, жизнь здесь онемела; последние воро́ны, чьи голоса еще слышны, каркают: „К чему? Напрасно! Nada[450]!“ Ничто уже не пускает здесь побегов и не растет» [451]. – Хотя этот второй смысл и стал обиходным, но не более понятным, если бы мы не видели, как он вытекает из первого и предполагает его. Только что жизнь обесценивали с высоты высших ценностей, ее отрицали во имя этих ценностей. Здесь же, наоборот, остаются с жизнью наедине, но эта жизнь теперь еще и обесценена, она продолжается в мире без ценностей, лишенная смысла и цели, скатывающаяся всё дальше в направлении собственного ничто. Только что сущность противопоставляли видимости, превращая в видимость жизнь. Теперь же отрицают сущность, но оберегают видимость: всё есть лишь видимость, оставшаяся нам жизнь остается видимостью для самой себя. Первый смысл нигилизма обрел свой принцип в воле к отрицанию как воле к власти. Второй смысл, «пессимизм слабости», обретает свой принцип в одной лишь неприкрытой реактивной жизни, в реактивных силах, сведенных к самим себе. Первый смысл – это негативный нигилизм; второй смысл – нигилизм реактивный.
2. Анализ сострадания
Фундаментальное сообщничество воли к ничто и реактивных сил состоит в том, что именно воля к ничто обеспечивает триумф реактивных сил. Когда, под воздействием воли к ничто, жизнь как всеобщее становится нереальной, – жизнь как частное становится реактивной. В одно и то же время жизнь, взятая во всех ее проявлениях, становится ирреальной, а рассмотренная в частности – реактивной. В своем деле отрицания жизни воля к ничто, с одной стороны, допускает реактивную жизнь, а с другой – непосредственно нуждается в ней. Допуская ее как состояние жизни, близкое к нулю, она нуждается в ней как в средстве приведения жизни к самоотрицанию, к самопротиворечию. Именно поэтому у победы реактивных сил есть свидетель и, хуже того, руководитель. Однако наступает момент, когда торжествующие реактивные силы начинают с трудом переносить этого руководителя и этого свидетеля. Они жаждут восторжествовать одни, они не хотят больше быть никому обязанными своим триумфом. Возможно, их страшит наличие неясной цели, которой, посредством их собственной победы, достигает сама воля к власти; возможно, они боятся, что эта воля к власти обратится против них и, в свою очередь, уничтожит их самих. Реактивная жизнь разрывает союз с негативной волей, она хочет царствовать единолично. Именно так проецируют свой образ реактивные силы, но на этот раз – чтобы занять место воли, которая их вела. К чему же они придут, двигаясь по этому пути? Скорее всего, отнюдь не к «воле», так как воля эта еще слишком могуча, слишком исполнена жизни. Скорее – к нашим косным стадам, чем к нашему пастуху, заведшему нас так далеко. Скорее – к одним только нашим силам, чем к воле, которая нам больше не нужна. К чему приходят реактивные силы? Скорее всего, к собственному пассивному угасанию! «Реактивный нигилизм» некоторым образом продолжает «негативный нигилизм»: торжествуя, реактивные силы занимают место той власти отрицания, что вела их к триумфу. Но «пассивный нигилизм» является предельным завершением реактивного нигилизма; его принцип – скорее пассивно угасать, чем быть ведомым внешней силой.
Эту историю можно рассказать иначе. Бог мертв, но от чего он умер? Он умер от сострадания, говорит Ницше. Иногда эта смерть представляется результатом несчастного случая: старый и утомленный, уставший от воли, Бог «в конце концов задохнулся от своего слишком большого сострадания» [452]. Иногда эта смерть – результат преступного акта: «Его сострадание не знало стыда. Он проникал в мои самые мерзкие углы. Ему следовало умереть, этому любопытнейшему из любопытных, этому бестактному, этому милосердному. Он постоянно видел меня; я хотел отомстить такому свидетелю или покончить с жизнью самому. Бог, видевший всё, даже человека, – этот Бог должен был умереть! Человек не выносит того, что такой свидетель жив» [453]. – Что такое сострадание? Терпимость к состояниям жизни, близким к нулю. Сострадание – это любовь к жизни, но к жизни слабой, больной, реактивной. Воинствующее, оно провозглашает окончательную победу убогих, страдающих, бессильных, малых. Божественное, оно дарует им эту победу. Кто испытывает сострадание? Как раз тот, кто допускает исключительно реактивную жизнь, кто нуждается в этой жизни и в этом триумфе, кто воздвигает свои храмы на топкой почве подобной жизни. Тот, кто ненавидит в жизни всё активное, кто пользуется жизнью для отрицания и обесценивания жизни, чтобы противопоставить ее самой себе. В символизме Ницше сострадание всегда означает комплекс воли к ничто и реактивных сил, сродство первой и вторых, терпимость первой ко вторым. «Сострадание есть практика нигилизма <…> Сострадание склоняет на сторону ничто! Слóва „ничто“ не произносят, его заменяют такими словами, как „потустороннее“, или „Бог“, или „истинная жизнь“; или же – „нирвана“, „спасение“, „блаженство“. Эта невинная риторика, возвращающая в область религиозной и моральной идиосинкразии, покажется гораздо менее невинной, как только поймут, какая тенденция рядится здесь в мантию возвышенных слов: враждебность к жизни» [454]. Сострадание к реактивной жизни во имя высших ценностей, сострадание Бога к реактивному человеку: мы угадываем волю, скрывающуюся в этом способе любви к жизни, в этом Боге милосердия, в этих высших ценностях.
Бог задыхается от сострадания – словно реактивная жизнь застряла у него в горле. Реактивный человек умерщвляет Бога, поскольку не может более выносить Его сострадания. Реактивный человек больше не терпит свидетеля, он хочет остаться наедине со своим триумфом и одними лишь своими силами. Он ставит себя на место Бога: он больше не ведает ценностей, высших по отношению к жизни, он знает одну лишь реактивную жизнь, которая довольствуется собой и претендует на то, чтобы выделять из себя (sécréter) свои собственные ценности. Оружие, врученное ему Богом, ресентимент и даже нечистую совесть, все образы его триумфа, он обращает против Бога, противопоставляет Богу. Ресентимент становится атеистическим, но атеизм всё еще остается ресентиментом, это всегда ресентимент, всегда нечистая совесть [455]. Убийцей Бога является реактивный человек, «самый безобразный человек», «клокочущий желчью и исполненный скрытого позора» [456]. Его реакция направлена против Божьего сострадания: «И в сострадании также есть хороший вкус; последними словами этого хорошего вкуса было: „Уберите от нас этого Бога!“ Лучше совсем без Бога, лучше по-своему устраивать судьбу, лучше быть безумцем, лучше самому быть Богом» [457]. – К чему придет он по этому пути? К великому отвращению. Лучше совсем без ценностей, чем с высшими ценностями, лучше совсем без воли, лучше ничто воли, чем воля к ничто. Лучше пассивно угаснуть. Прорицатель, «прорицатель великой усталости», – вот кто объявляет о последствиях смерти Бога: реактивная жизнь наедине с собой, у нее больше нет воли даже к тому, чтобы исчезнуть, она грезит о пассивном затухании. «Всё пусто, всё равно, всё вращается по кругу! <…> Все источники иссякли для нас, и море отступило. Всякая почва ускользнула из-под ног, но бездна не хочет поглотить нас. Увы, где же то море, в котором еще можно утонуть?.. Поистине, мы уже слишком устали, чтобы умереть» [458]. Последний человек – вот преемник убийцы Бога: лучше совсем без воли, лучше одно лишь стадо. «Больше не становятся ни бедными, ни богатыми: это слишком тягостно. Кто захотел бы еще править? Кто захотел бы еще повиноваться? Слишком тягостно. Нет пастуха, одно лишь стадо! Каждый хочет одного и того же, всё равны…» [459]
История в этом изводе приводит нас к прежнему выводу: негативный нигилизм заменен реактивным нигилизмом, реактивный же нигилизм обретает свое завершение в пассивном нигилизме. От Бога к убийце Бога, от убийцы Бога – к последнему человеку. Но этот результат относится к знанию Божественного. Прежде чем прийти к нему, сколько перевоплощений и вариаций нигилистической темы нас ожидает! Долгое время реактивная жизнь силится выделить из себя (sécréter) собственные ценности, реактивный человек занимает место Бога: приспособление, эволюция, прогресс, счастье для всех, благо общества; человекобог, человек моральный, человек правдивый, человек социальный – таковы новые ценности, предлагаемые нам взамен ценностей высших, таковы новые персонажи, которые нам теперь предлагают вместо Бога. А еще последние люди говорят: «Мы изобрели счастье»