Под утро удалось отрубиться, и то только после того, как я под подушку голову сунула. А школу, между прочим, никто не отменял.
Когда я, помятая и красноглазая, по звонку будильника поднялась, дома никого не оказалось. Я даже в мамину комнату заглянула, чтобы проверить, насколько он обнаглел. Но нет, свалил до рассвета. И бабу с гиенским смехом забрал.
Не скрою, я уже предвкушала, как он с треском вылетит. Покатится с лестницы. Канет в небытие. А мы с мамой станем жить, как прежде, – она снова станет мягкой и понимающей, перестанет на меня срываться. И наши вечера опять будут только нашими: с прогулками в парке, совместной готовкой и разговорами по душам. Ведь не вела она себя раньше как дерганая неврастеничка. Не вела до тех пор, пока на нее семейное счастье со всей беспощадностью не обрушилось.
Мама кинула эсэмэску, что приезжает в 11 вечера. По идее, конечно, Лёха должен был ее встретить. Но я откуда-то знала: он сольется. Чувствовала. И действительно, я ей позвонила, и она сказала, что Лёха написал: мол, у него VIP-заказ, встретить – ну никак.
Она из-за этого расстроилась. На взводе была. Ну и досталось, как всегда, мне. Я ведь ее не предупредила – просто собралась и к прибытию поезда на вокзал заявилась. И понеслось: зачем приехала, совсем башка пустая, ночь на дворе, а если бы что-нибудь по дороге случилось, бандиты кругом, полиция бы забрала, комендантский час же, без родителей нельзя, завтра в школу не встанешь…
Наверное, не стоило в тот момент историю про гиену на нее вываливать. Только я не сдержалась. Она про школу сказала, и я не смогла смолчать.
– Мне не привыкать, – бросила ей я. – Твой Лёха вчера с какой-то теткой до утра на кухне хиханьки-хаханьки справлял. Они меня посреди ночи разбудили, я потом только под утро уснула.
Мать ничего не ответила. И вообще, мы всю дорогу молчали. У нее такое лицо было… будто она на любой остановке из вагона метро может выскочить и побежать куда глаза глядят. Я ее даже за руку взяла на всякий случай, а она этого, кажется, даже не заметила.
Дома мама продолжила играть в молчанку, хоть я и пыталась ее разговорить – о командировке спрашивала, о Воронеже и даже о нюансах складского учета. А она на все отвечала: «Иди спать, завтра в школу не проснешься». И опять – молчок.
Я думала: лягу в постель, сразу в сон провалюсь – глаза ж весь день слипались. Ничего подобного – пялилась в потолок, пока замок на входной двери не щелкнул. Потом и вовсе не до сна сделалось: я села на постели и навострила уши.
Надеялась, мать его и слушать не станет, сразу с лестницы спустит. Ага, а поговорить? Взрослые – такие взрослые. Никогда не стану такой. Никогда.
Я снова улеглась. Вторую ночь слушала бубнеж из кухни. Традиция, чо уж. Ну, хоть не было гиенского смеха. И вообще, как-то тихо они бубнили, на них не похоже. Я даже уснула в конце концов.
Когда я встала утром, дверь в мамину комнату была закрыта. Я подумала, что директор дал ей выходной – отоспаться после командировки. И точно – мамина верхняя одежда висела в прихожей. НО ЕГО КУРТКА ТОЖЕ ВИСЕЛА В ПРИХОЖЕЙ.
Что?
Я глазам поверить не могла. Не могла, потому что не хотела. Чуть в школу не опоздала – уйму времени простояла с открытым ртом напротив вешалки.
Только это еще что. Самое интересное началось как раз тогда, когда я домой после уроков вернулась. Мама и отчим сидели за столом в кухне. Не обедали. Меня ждали.
– Оксана, ты видела постороннюю женщину у нас в квартире? – с пугающе дружелюбной улыбкой спросил Лёха.
Во как: «У нас». Это «у нас» меня завело. Я вздернула подбородок и выплюнула слова:
– Не видела. Слышала.
– А может, ты и такую народную мудрость слышала: «Никогда не позволяй ушам слышать то, чего не видели глаза».
Злость закрутилась во мне спиралью с зазубринами. Мне даже представилось, что взревел воздух от того, как быстро она вращалась.
– Я знаю другое изречение: «Имеющий уши да услышит».
Прям философский батл. Йоу.
– Ксюш, Алексей с приятелем на кухне был, – зачастила мама. – Тебе спросонок показалось, что там женщина. Это Виталик, они в одном классе учились, сто лет не виделись. А тут он к Алексею в такси сел. Представляешь, какое совпадение. Ну и решили отметить встречу. Когда еще такое случится.
Пока мама тараторила, я смотрела Лёхе в глаза. Ждала, что увижу ехидненький огонек, насмешку, – что, мол, съела! Но я в глубине его зрачков злость разглядела. Бешенство даже. В самой-самой глубине. Как будто он прав, а я его незаслуженно обиде ла.
Спираль с зазубринами все еще крутилась. Только вдруг в нее словно арматурой ткнули. Спираль остановилась с таким скрежетом, что аж кишки от страха свело.
Но ведь тетка там была. Точно была. А мама верит ему. Ему. А мне не верит.
Лёха вальяжно развалился на табуретке, упершись широкой спиной и затылком в стену. Разговаривал, лениво растягивая слова: мол, ох уж эта Ксюха, переходный возраст у нее, я ж понимаю. Демонстрировал спокойствие и снисходительность. Этакое расслабленно-благосклонное покровительство. И только в глубине зрачков бушевало пламя. И мне было страшно. Я ненавидела себя за это, но подавить страх не могла – знала, что он отомстит.
И он отомстил. Не сразу, позже. Когда я уже почти выдохнула. И момент выбрал с точностью ювелира.
Я пригласила к нам Веронику. Впервые. Она меня уже столько раз к себе звала. Как-то неудобно было не пригласить.
Я сказала себе: «Камон, Ксю. Ты такая – какая есть. И пусть у тебя дома не говорят о высших материях, но Вероника же с тобой дружит, значит, не это для нее главное. И вообще, можно же назначить время, когда никого, кроме тебя, в квартире не будет».
Вот я и подгадала так, чтобы мать еще с работы не вернулась, а Лёха уже ушел бы таксовать. Только он, видать, как вампир, за версту чует…
Отчим ворвался в комнату, когда я показывала Веронике в ноуте мои фотки. Если бы я услышала, как он открывает дверь в квартиру, я, быть может, успела бы подготовиться… ну, не знаю, не застыла бы от испуга, по крайней мере. Только он в квартиру проник бесшумно. Хотел застать меня врасплох?
У него это получилось, если что. Стопудово. Я и слова не вымолвила – сидела и слушала, как он выкрикивает претензии вперемешку с матами. Я даже не сразу выкупила, в чем дело. Оказывается, он о маме беспокоится (ну надо же, с каких пор!). Мол, она на складе убивается, чтобы меня кормить-одевать, а я даже ужин к ее приходу не соизволю приготовить. И вообще я никчемная и пропащая – сплошное разочарование. Конец четверти через две недели, а я, вместо того чтобы попытаться исправить оценки, развлекаюсь. А уж какая неряха – туши свет. А я, кстати, абсолютный порядок в квартире навела к приходу Вероники. Но отчим разглядел в прихожей грязь (сам небось и натоптал).
Я беззвучно открывала и закрывала рот – рыба несчастная, вместо того чтобы наорать на него в ответ, чтобы не смел без стука ко мне входить. Только орать было нельзя, – Вероника и так вся сжалась. Ее лицо белым пятном стояло у меня перед глазами, даже когда я на нее не смотрела.
Вот же урод! И главное, этот гад обычно матом не выражается. Да и не орет он, как правило, а унижает с ледяным спокойствием, не повышая голоса. Как он вычислил мое уязвимое место? Как?
Когда он наконец убрался из комнаты и из квартиры (а он, похоже, только для того и возвращался, чтобы мне напакостить), Вероника сразу же засобиралась домой. Я ее не удерживала. Я даже облегчение почувствовала, когда она ушла. Больше не надо было натужно улыбаться и шутить, а можно было рухнуть на постель и завыть, как волк, у которого хвост капканом прищемило.
24
Вероника восхищалась Оксаной. Вот кто никогда не стал бы реветь от бессилия, хныкать в уголке из-за лишнего веса или проблем с парнем. Вероника ни разу не видела подругу подавленной, ни разу не слышала, чтобы та жаловалась. А уж Ксюхе есть на что пожаловаться. Один отчим чего стоит. Вероника грохнулась бы в обморок, если бы этот кабан со зверской рожей подошел к ней на безлюдной улице, чтобы спросить, к примеру, который час. А Оксана живет с ним в одной квартире. Давно уже живет.
А ее одноклассники… Ксюха рассказала несколько историй. Смеялась, когда рассказывала. А между тем Веронику бросало в дрожь от игры воображения: что, если бы это она перевелась в новую школу и ей пришлось бы оказаться одной против целого класса. А с Оксаны как с гуся вода. Вероника многое бы отдала, чтобы быть такой же… крепкой. Не нытиком, не мямлей, не тряпкой. Иногда ей даже казалось: она становится сильнее и интереснее рядом с подругой. Поэтому-то она и решила познакомить с Оксаной Дэна. С тайной надеждой, что он перестанет считать ее, Веронику, замороченной ботаничкой, которая скучно живет. Разве стала бы Ксюха дружить со скучной, замороченной ботаничкой?
Дэн предложил встретиться в ТЦ – посидеть в пиццерии на пятом этаже. А еще он сказал, что возьмет с собой Макса. Предполагалось – в качестве спутника для Оксаны.
Вероника Ксюхе про Макса говорить не стала, – боялась, что та откажется идти в пиццерию. Она откажется, а Дэн обидится. Он ведь такой ранимый. А может, стоило сказать, и тогда Оксана не пришла бы в ТЦ с очкастым задохликом? Чудной такой – с глазами раненой лани и взъерошенной белобрысой шевелюрой. Вероника волновалась: «Ну все, сейчас Макс с Дэном его затроллят». Они и попытались – принялись обсуждать между собой общего знакомого, который «дрищ, задрот и очкарик». Вероника думала: Оксанкин друг сейчас в пол глаза упрет и в себе замкнется. А он будто и не слышит ничего – болтает себе с Ксюхой, и все тут. Они с ней, как оказалось, раньше в одной школе учились.
– Что там, Славик, у наших все по-старому? – спросила его Оксана.
– У наших – да. А помнишь Игоря из параллели на год старше? Ну, качок в модных шмотках, у которого отец бизнес с китайцами мутит. Опять на второй год остался. Говорят, его батя в школу приходил, пытался с Ивановной вопрос утрясти. Мол, может, его сын – второй Ричард Брэнсон. Не вышло, – Ивановна не прониклась.