Потом начался кошмар. На каждой перемене Дэн выходил из класса раньше, чем Вероника успевала сложить учебники и тетради в рюкзак. Выходил и исчезал. Заявлялся на следующий урок после учителя. И самое главное – не ждал Веронику после школы, не звал гулять и даже ни разу не позвонил.
Сначала она терпеливо ждала. Слишком хорошо помнила, как Дэн однажды сказал:
– У Макса подруга – истеричка психованная. Дышать ему не дает. То он не так посмотрел, то долго не звонил, то посмел пойти гулять с друзьями, а ее не позвал. Одни претензии. Некоторые девчонки очень душные. Хорошо, что ты не такая.
Не такая. Но кто бы знал, как трудно притворяться. Делать вид, что все нормально. Отвечать на уроках и поддерживать болтовню одноклассниц на переменах. Трудно оставаться адекватной, когда тебя разрывает изнутри.
Вероника старалась, очень старалась. Держалась из последних сил. Повторяла про себя: «Еще немного. Потерпи. Два урока, и все. Придешь домой – проревешься». А в пятницу не выдержала – сорвалась. И вот как это получилось.
В четверг вечером у Вероники раскалывалась голова, – ничего удивительного, когда регулярно плачешь и убиваешься вместо обеда и ужина. Голова так разболелась, что Вероника не сделала английский – не подготовила пересказ текста. Кажется, подобное случилось впервые за всю ее школьную жизнь. Не смогла. Правда, не смогла. Читала, пробовала вникнуть, но слова и фразы не задерживались в памяти – утекали, как вода, выплеснутая в дырявый таз.
Ну и удивилась же Виолетта Сергеевна.
Она Веронику первой спросила, чтобы дать другим возможность повторить. Понимающая тетка их англичанка. В самом деле, зачем Веронике повторять, если она всегда безупречно готова.
Была готова.
Только не в этот раз.
Вероника, конечно, пыталась импровизировать. Ей даже удалось произнести несколько предложений. Кое-как. Может быть, она бы и вытянула, но сосредоточиться не получилось: голова все еще болела и немного кружилась. Главную идею текста – и ту неправильно сформулировала.
– You’ve disappointed me dear. Only satisfactory. Я разочарована. Только «удовлетворительно».
Вот так. Тройка. Ей, одной из лучших учениц гимназии с углубленным изучением языков. Ей, дочери вузовского препода по английскому. Позорище! Удивительно – мысли про то, что ей должно быть стыдно, крутились где-то на задворках сознания и совершенно не баламутили чувств.
И тем не менее Вероника расплакалась – на перемене, когда учительница вышла из класса. С каким-то даже облегчением расплакалась. Пусть все думают, что из-за тройки. А Дэн… Дэн не увидит – он же в другой подгруппе.
– Подумаешь, тройка, с кем не бывает.
– Исправишь, не парься.
Одноклассники сделали несколько ленивых попыток ее утешить, но английский был последним уроком, и никому задерживаться в школе не хотелось. Вероника осталась одна. Она вышла в коридор и встала у окна, вцепившись в подоконник так крепко, что побелели подушечки пальцев.
Сквозь стекло на нее смотрел ноябрь. Мрачный, голый. Ни золотистых вихров, ни пушистой снежной шапки. Изможденные когтистые лапы трясутся и тянутся к небу, норовя ухватить за сизый бок косматую тучу, – деревья сердятся, что им все еще не удалось уснуть. В воздухе повисла промозглая белесая дымка. Недаром ноябрь считается месяцем вампиров. Куда ни глянь – подходящие декорации к фильму про кровососов.
– Ты домой идешь? – раздалось за спиной.
Вероника не обернулась, чтобы не показать бегущих по лицу слез. Просто кивнула, и все.
– Я тебя провожу. Мне с Максом кое-что перетереть нужно. Встретимся через десять минут на крыльце.
По пути домой они так и не обсудили его странное поведение. Не до того было. Веронике все время мерещилось: она идет по самому краю пропасти – одно резкое движение, и вот уже к лицу стремительно приближаются острые камни, что топорщатся там – на дне. И потом. Она же не «душная» (хорошо все-таки, что Дэн не заметил слез и красных глаз).
Болтали о школе. Об одноклассниках. О подгорелой запеканке, которую им выдали два дня назад в столовой. Обо всем и ни о чем. Будто и не было этой недели тотального игнора.
У подъезда Дэн попрощался, пообещал позвонить на выходных и ушел. Как во сне Вероника набрала код, открыла дверь, ступила в полусумрак и стала подниматься по лестнице. Она настолько глубоко погрузилась в мысли, что запросто могла бы миновать собственный этаж и очнуться уже на десятом – когда уперлась бы в лестницу на крышу. Даже шепот не сразу услышала. Заунывный свистящий шепот, заполнивший пространство подъезда.
– Ве-ро-ни-ка, Ве-ро-ни-ка…
Она вздрогнула, когда зов достиг наконец ее сознания. С секунду Вероника стояла замерев, как соляной столб, а потом рванула вверх, заглядывая на каждом этаже за трубу мусоропровода. В этот раз шепот был не призрачным, а настоящим. Человеческим. В этот раз у Вероники не возникло сомнений: она его и вправду слышит. Реально.
Шепот прекратился, когда она добралась до последнего этажа.
Никого.
Вероника медленно спустилась по лестнице, открыла квартиру, вошла, захлопнула за собой дверь и сползла по ней на пол.
«Глупая шутка мог и внизу притаиться почему он так со мной душная а вдруг этот шепот только у меня в голове позвонит на выходных или нет ему нужно было побыть одному в глазах темно от бега по лестнице что происходит в конце концов…»
Мысли хаотично метались, как бешеная собака по клетке. Нет, не Бим. Не Бима рисовало воображение, а чужую раненую собаку с болью и безумием в сверкающих глазах.
А Бим подошел к Веронике, лизнул руку и уселся рядом. Когда собака – та, другая собака – устала метаться и уснула в уголке, Вероника сняла ботинки, прошла на кухню и посмотрела в окно. Вдруг шутник покинул подъезд и ошивается теперь во дворе.
Не ошивался. Соседка Соня гуляла с коляской, мужик из третьего подъезда копался под капотом «мазды», больше никого во дворе не было.
Вероника отвернулась от окна и заметила на столе большую коробку шоколадных конфет. Не иначе как студенты маме преподнесли. С днем рождения поздравили – она на прошлых выходных отмечала. Может, еще в понедельник подарили, а мама в деканате забыла. Коробку украшала картинка – малиновые розы и аппетитные конфеты в разрезе. С орехами. Вероника любила шоколад с орехами – там, в другой жизни, любила, когда еще не знала, что любые конфеты – это вселенское зло.
Зачем она подковырнула крышку, Вероника и сама не поняла. Хотела посмотреть, так ли аппетитно, как на картинке, выглядит шоколад в реале. Коробка оказалась вскрытой. Внутри не хватало четырех конфет. И да… Оставшиеся выглядели так же чудесно, как и те – на картинке. И запах. Одуряющий шоколадный аромат.
Вероника коснулась конфеты пальцем, чтобы насладиться безупречной гладкостью шоколадного шелка.
Один маленький кусочек. Ну не разнесет же ее, в самом деле, если она укусит конфету. Даже доедать ее не станет. Попробует, и все. Может, даже выплюнет.
А потом случился провал в памяти. Как коснулась конфеты, Вероника помнила, но вот уже в следующий миг она, как была – в куртке и шапке, стоит перед столом, на котором валяется мусор: пустая коробка, вылизанная банка из-под шоколадного сыра, бумажная упаковка от вафель. Что происходило между этими двумя моментами, Вероника не помнила. Правда не помнила. А внутри была тяжесть. Такая тяжесть, будто Вероника набита камнями. И тошнота. И чувство вины. Страшной, неподъемной, мучительной вины.
Как она могла? Как?
Вероника была себе отвратительна. Она и не подозревала до этого, что можно по-настоящему ненавидеть СЕБЯ.
16
Пишет обзоры на фильмы и книги, довольно тонко рассуждает о дружбе, предназначении и судьбе, и тут же это, имбецильно-тупое: «По моим венам течет зеленый чай».
Или вот еще:
«Я обязана стать худой. Зачем? Чтобы быть наконец счастливой».
«Я во что бы то ни стало добьюсь 40 килограммов. Это мой единственный шанс стать красивой».
А рост у нее, между прочим, 172 сантиметра. Ну конечно, мумия – еще та красотка.
И коронное:
«…тоска оплетает душу, как корни растения…»
«…мне давно уже по́фиг,
в гроб ложиться или в кровать…»
Как? Как это все в ней сочетается?
Катя общалась с Инессой и читала ее блог уже больше месяца, но ни на шаг не приблизилась к решению головоломки под названием «Современные подростки». Инесса рассказывала про одноклассников, сыпала смешными и грустными историями из жизни, жаловалась на родителей, ущемляющих ее свободу… Ну и вещала про похудение, как же без этого. Сложносочиненный компот. Тебе говорят: «Пей, пей сколько хочешь», а рецепт не рассказывают. И ты не понимаешь, откуда у компота такой странный, ни на что не похожий вкус. В чем фишка-то?
Катя шла на хитрости, плела паутину, целые опусы сочиняла. Мол, у нее тоже строгие родители: за оценки ругают, гулять после девяти не пускают, друзей критикуют. А потом – раз, и задала Инессе провокационный вопрос:
«Как думаешь, почему взрослые – будто с другой планеты. Они что, подростками никогда не были?»
«Мы живем в другое время, – ответила Инесса, – мы другие, все по-другому, как раньше уже не будет. А они этого никак не поймут. Мерят все старой меркой – той, что с их молодости в чулане завалялась».
Катя едва сдержалась, чтобы в спор не вступить. Чуть не заверещала капслоком об общечеловеческих ценностях, которые во все времена котируются. Да, Штирлиц никогда не был так близок к провалу.
И все равно сдаваться Катя не собиралась. Зря она, что ли, столько лет проработала бухгалтером (последние три года – главным бухгалтером в крупной компании, между прочим). Она привыкла скрупулезно собирать информацию, шаг за шагом приближаясь к пониманию истинного положения вещей. Поэтому Катя не ограничилась анализом Инессиных сообщений и постов, а пошла дальше – статьи по психологии почитала, лекции специалистов послушала. И вот что при этом выяснила. Оказывается, разные части мозга подростка развиваются с неодинаковой скоростью. Получается: экст