Закончил роман о развале Римской империи ("Не мир, но меч"), но сам издать не потяну — послал Гордину в "Звезду".
Найманы приезжают в конце декабря и поживут у нас две недели.
Приветствую и обнимаю,
Игорь.
Часть третьяЛЕЙТЕНАНТ НЕБА
Меня упрекали во всем, окромя погоды,
и сам я грозил себе часто суровой мздой.
Но скоро, как говорят, я сниму погоны
и стану просто одной звездой.
Я буду мерцать в проводах лейтенантом неба...
Бродский умер от сердечного приступа 28 января 1996 года. Гроб с его телом был установлен в похоронном доме неподалеку от его дома, в южной части Манхэттена. Мы пришли прощаться с ним вместе с прилетевшим из Петербурга Гординым.
То:
ВСЕМ, ВСЕМ НАЙМАНАМ
9 февраля 1996
Дорогие! Вчера услышали о смерти Лидии Корнеевны. Хоть мы и не были с ней знакомы, она для нас — как член вашей семьи. Переживаем за вас и сочувствуем. И так рядом две смерти — одна за другой.
Мне "посчастливилось" попасть в похоронное бюро, когда еще не было толпы. Постоять вот так минуту над ним, близко-близко, оказалось ужасно важно и — совестно сознаться — принесло какое-то облегчение, хотя и сильно политое слезами. Как будто мог сказать себе: "Ну вот, теперь можно любить его вовсю, от души, по-настоящему, не подозревая себя в корысти, в надежде что-то урвать у него за эту любовь".
Рассказывают, что на второй день народ повалил гуще. А к вечеру ворвалась толпа корреспондентов, окружавшая Черномырдина и Евтушенко, — тут уж начался некий паноптикум. Из соседней залы выглядывали испуганные члены итальянской семьи, хоронившей своего старика. Но когда им объяснили, что происходит, один из итальянцев спросил распорядителя: "Как вы думаете, могу я обратиться к русскому премьеру и попросить его помолиться за моего дядюшку?" (Маша Воробьева говорит: "То-то Иосиф смеялся бы".) А еще на следующий день было прощание в церкви и похороны, куда допускались только избранные, и тут уж началось такое оттирание плечами, про которое вам лучше расскажет Людка. Наверное, хорошо, что ты, Толечка, не приехал.
В 1997 году вышла на английском языке книга Соломона Волкова "Культура Петербурга". В последней главе много места уделено Бродскому и его окружению. На присланную книгу я откликнулся письмом Волкову, а также прокомментировал ее в письме Найманам.
То:
ВСЕМ НАЙМАНАМ
29 марта 1997
Леша Лосев затеял выпустить альбом дарственных надписей, сделанных Бродским на книжках, подаренных друзьям. Давать или не давать? Я дал. А вы, Анатолий, дадите? Если, скажем, издаваться будет под маркой "Эрмитажа"?
Вообще очень страшно остаться за бортом истории культуры. Возьмем, к примеру, книгу Соломона Волкова "Культурный мир Санкт-Петербурга". В ней на удивление много цитат. Но не про все цитаты указано, откуда они взяты. Если есть ссылка, то очень часто она звучит примерно так: "Ахматова в разговоре с автором"; "Бродский в разговоре с автором". И т.д. (Рецензию на эту книжку можно было бы назвать "Пушкин в разговоре с автором".) Читая про послевоенные годы, дошел на стр. 518—519 до цитаты из одного ленинградского писателя про Бродского, которая мне очень понравилась. Пригляделся — батюшки-светы, так это ж из меня! А в ссылке сказано без ненужных уточнений: сборник "Размером подлинника, стр. такая-то". И верно, перепечатывалась моя статья в этом сборнике. Но имени-то нет. И в указателе имени Ефимова не оказалось. Беда! Найман помянут три раза, но хорошо бы и ему прочесть внимательным глазом. А Генис говорит, что страниц сорок сдуты без всяких ссылок из мемуаров Бенуа. Вот как надо управляться с культуртрегерскими задачами.
"Пелагий" выдвинут на премию "Северная Пальмира". В прошлом году ее дали Феликсу Розинеру, и в этом году он умер, Царствие ему Небесное. Это я так себя готовлю, чтобы не расстраиваться, если не дадут.
Mr. Solomon Volkov
4 марта 1997
Уважаемый Соломон!
Благодарю за присылку книги St. Petersburg. A Cultural History. Думаю, публикация ее — хорошее, важное и нужное дело, которое, может быть, только Вам и было по силам. Ибо необходимое условие здесь — чтобы в одном человеке соединились историк литературы, музыковед, знаток изобразительных искусств, умелый рассказчик. Таких культурных "многоборцев" — раз-два и обчелся. Поэтому поздравляю с успешным завершением сего капитального труда.
Даже в заключительной главе я нашел много нового и интересного для себя. Например, письмо Сартра по поводу дела Бродского, признания Собчака и пр. Есть, конечно, частные возражения и раздражения. Например, на стр. 448 остается непонятным, каким образом статья, написанная Солсбери после визита в Ленинград для "Нью-Йорк таймс", могла быть "не пропущена советскими цензорами". На стр. 521 из контекста можно заключить, что Грачев тоже был среди сильно пьющих. Цитата из Горбовского на стр. 526 звучит очень не в его стиле. На стр. 527 повторен большой кусок текста со стр. 526; мое издательское сердце возликовало — ага, не только у нас, но и у гигантов бывают огрехи! — но все же, неужели никто не заметил этого после выхода издания в твердой обложке?
Главное же сомнение-недоумение: зачем Вы так часто вводите куски текста в кавычках, не давая сноски вообще или давая затуманенную ссылку на источник? Когда Стивен Коэн вставляет в своих книгах "один москвич сказал мне", у него есть хоть оправдание для этого: не называю, чтобы не подвести человека под удар. Но после падения коммунизма такое объяснение отпадает. Ну, допустим, Ефимов так уверен в своем величии и значительности, что он проглотит включение цитаты из его статьи о Бродском (стр. 518—19) без указания имени автора. Но другие-то могут оказаться более въедливыми, полезут с судебными исками к автору и издателю. Зачем Вам это надо?
Тем не менее должен признаться, что Ваша страсть к летописанию нашей эпохи вызывает у меня всяческое сочувствие и почтение. Желаю дальнейших успехов на этом трудном поприще, столь богатом заминированными участками, сыпучими песками, засадами и волчьими ямами.
В 1998 году, наконец, вышла книга Соломона Волкова "Разговоры с Бродским". Я прокомментировал выход книги в письме к Ирине Служевской.
Irina Sluzhevskaia
23 февраля 1998
Ира, милая!
Еще раз спасибо за чудесный подарок. Читая русский текст "Разговоров с Бродским", сразу слышишь, что речь его сохранена почти дословно — узнаешь интонацию, словечки, оговорки. Похоже, что Соломон Эккерманович просто хотел дождаться смерти собеседника, чтобы собственный текст создавать без помех и нарисовать себя в наилучшем виде. А это дело чисто тщеславное — то есть простительное. И я ему все-все за его упорный медособирательный труд прощаю. А то, что прощать есть что, подтвердят Вам странички нашей переписки десятилетней давности. Там же найдете копию записки Иосифа ко мне, присланной в качестве разрешения печатать "Разговоры" — после очистки от "стилистической лажи".
Еще посылаю оглавление к "Пелагию", напечатанному в "Звезде", — надеюсь, оно облегчит чтение.
А вот пасквиль на Наймана, написанный Михаилом Ардовым, вдруг посылать не захотелось. Конечно, Вы человек близкий и родной, Наймана любящий, но все равно — как-то не хочется участвовать в "распространении" этих наветов.
"Самиздатский" экземпляр переписки с Довлатовым будет готов недели через две. Тогда позвоню.
Сердечно,
И.Е.
Впоследствии, возвращаясь к этой книге много раз для работы над своими статьями о Бродском, я неоднократно убеждался, что страсть Волкова выставлять себя и манипулировать литературным материалом в угоду своим вкусам не так безобидна. Например, в его книге на вопрос о Солженицыне Бродский дает уничижительный ответ и больше не возвращается к этой теме. Но когда в "Захарове" вышло большое собрание интервью Бродского, стало ясно, как высоко Бродский ставил этого писателя и публициста, как многократно отдавал ему должное, даже говорил, что в нем "Россия обрела своего Гомера" (стр. 44).
Известно, что Волков никому не показывает магнитофонные записи своих разговоров с Бродским. Даже радиостанциям, на которых он выступает с различными передачами об американской и русской культуре. Проверить его невозможно. Но есть одна черта в его книге, которая выдает неполноту создаваемого им образа: его собеседник не произносит ни одной шутки. Все, кто общался с Бродским, помнят, как жаден он был до всего смешного, как очаровательно и блистательно шутил. Интервью, включенные в издание Захарова, переполнены юмором и иронией. К сожалению, Волков сам лишен чувства смешного и неспособен расслышать его в другом.
На английское и французское издание "Разговоров" было много резко отрицательных рецензий. Волков был этим весьма уязвлен, позвонил мне и потребовал, чтобы я прислал ему копию записки Бродского, в которой он давал разрешение печатать "Разговоры" в "Эрмитаже". Я послал ему копию с таким письмом:
Mr. Solomon Volkov
15 марта 1999
Здравствуйте, Соломон!
Посылаю просимую Вами копию записки Иосифа. Надеюсь, Вы теперь увидите, почему я не хотел в свое время показывать ее Вам: там содержатся обидные для Вас эпитеты, которые Бродский использовал, имея в виду, что письмо не попадет Вам на глаза. Он не хотел обижать Вас — просто писал в свойственном ему стиле.
Не знаю, какую пользу Вы можете извлечь из этого документа. Бродский проявил готовность опубликовать свои интервью в "Эрмитаже", но выразил вполне естественное пожелание — просмотреть текст перед публикацией. То, что Вы после этого отказались печатать книгу, было непонятно тогда, остается необъяснимым и сегодня.
Вдруг в памяти всплыли его строчки, которыми захотелось поделиться с Вами:
Страницу и огонь, зерно и жернова,
Секиры острие и усеченный волос —
Бог сохраняет все; особенно — слова