Ночь, которую я не помню — страница 16 из 45

Ко мне пришла полноватая женщина. Очки явно в дорогой оправе, что контрастировало с невзрачным одеянием и загорелой грубой кожей.

Она окинула меня оценивающим взглядом. Мне показалось, что на меня смотрят сверху вниз, хотя зашедшая была не самого высокого роста.

– Это вы вскрыли моего мужа – Турова Игоря?

С учетом того, что Виктор у нас тут на полставки, моя коллега-патолог болеет, а Ира уволилась… неважно, кто вскрывал, отвечать мне. К тому же я помню, как смотрела на документы с таким именем и фамилией, значит, все же вскрывала я.

– Да, было произведено вскрытие.

– А кто вам разрешил это сделать?

Хотелось рявкнуть, что разрешает мне закон. И если эту тетку что-то не устраивает – пусть жалуется в письменном виде. Нет же, пришла устраивать сцену (что очевидно по ее выражению лица). Жена Турова решила воспользоваться моим молчанием и продолжить:

– Наша вера не позволяет производить… – Женщина замолчала и попыталась подобрать слова, закончив брезгливым: – Подобное. Я вообще не понимаю, зачем моего мужа затащили в больницу. Кто вам разрешил осквернять храм его души? Что же нам теперь делать? Как забирать?

– Нет такой религии, которая бы запрещала обращаться к врачу, – сказала я как можно увереннее, покидая кабинет.

Потому что стало страшно. Этой женщине бы показаться психиатру. Ее муж умирал, а она была против того, чтобы он попал в больницу.

Первым делом я залезла в документы в поисках этого Турова. Нашла. Зарычала.

Эта психанутая заставила его умирать в долгих муках! Страшно даже представить, что испытывал Игорь с таким набором заболеваний. Как он вообще до больницы добрался – непонятно. Дочитала до конца и поняла как. Дочь. Та беременная, которой стало плохо. Похоже, она вызвала скорую или увезла отца в больницу самостоятельно. Потного, с одышкой, хрипами. Пневмония была настолько запущена, что его не удалось спасти.

Я поняла, что не осилю сейчас вернуться и все объяснить этой женщине. Спокойно, без наездов и угроз. Мне ее прибить хотелось за то, каким мукам она подвергла мужа. Да и дочь тоже. Но это нужно. Поэтому вернулась с документами и постаралась спокойно объяснить.

Но эту очкастую не волновало, что ее муж погиб. Ее беспокоило только то, что это было как-то не так.

– Возьмите ручку и бумагу. И напишите все в письменной форме на имя главного врача. После чего покиньте помещение.

В итоге она отказалась забирать тело мужа и написала отказ от захоронения, обвинив врачей в нарушении ее прав. Я посмотрела на бумажку, перед глазами возник труп Гришки, который при живых родственниках так же лишился достойного захоронения. Я не могла понять в той ситуации, как понять здесь? Ведь по их же религии положено почтить умершего, но потому что кто-то там задел какой-то там храм, его не только решили лишить достойного захоронения, но и заставили умирать в муках. Подумала и порвала заявление. Пойду обходным путем. Я же обещала той беременной позаботиться об ее отце. И я это сделаю. Видимо, девушка предчувствовала, что может произойти что-то подобное, если не позаботится о своем отце самостоятельно. Первым делом стоило найти ее контакты. А пока сделаем вид, что этой бумажки нет и не было. Неправильно ли это? Да, неправильно, но единственно верно для меня.

А религия… она для того, чтобы дарить силы справиться с утратой. Так, моя мама пережила смерть мужа гораздо легче, чем я – отца. Но религия не должна запрещать обращаться за помощью. Откуда вообще у людей в нашем городе такие мысли? Ведь с мамой по этому вопросу я работаю уже много лет. Хотя бы уже есть сдвиги.

Несмотря на изменения в Наташиной ситуации, настроение было катастрофически испорчено. Но отказываться от посещения бабы Фаи я не стала, купила ее любимых конфет и чая для ее соседки Лидии. Покупая последнее, сжалась от чувства вины перед той старушкой в прощальном зале. Я же ей налила настолько ужасный чай, что она даже не смогла его допить. Ее тоже звали Лидой.

Наверно, именно это ощущение заставило выбирать чай особенно тщательно, пусть и для малознакомой мне пожилой женщины.

Палата встретила меня тишиной. Одна женщина спала, другая вязала, а баба Фая читала.

– Людонька! – заметила меня заядлая читательница. А я ощутила укол вины повторно, потому что не догадалась принести новую книгу, эту, насколько я помню, старушка уже читала. Что находит женщина семидесяти лет в романах с нефритовыми жезлами – я не представляла. Иногда она зачитывала особенно интересные отрывки или пересказывала историю какого-то рыцаря или лорда. Я краснела, а соседки хихикали. Ведь даже их слабый слух не мог позволить пропустить такой веселый для них момент.

Положила конфеты на тумбочку «своей» бабули. А чай – рядом с вязальщицей. Получила море благодарностей, которые невозможно было бы услышать от любого другого человека даже за гораздо большее деяние.

Присела рядом с бабой Фаей и погрузилась в ее рассказы о больнице и книгах. Здесь подавали ужасную пищу, персонал постоянно настолько загружен, что вряд ли успевал даже здороваться. Но бабуля всегда была довольна и хорошо обо всех отзывалась. Ее послушать – так здесь не палата для неизлечимо больных раком, которым и жить-то осталось от силы пару лет, а Мальдивы.

Фаина Семеновна мне не бабушка. Хотя я ее так однажды случайно назвала, а ей безумно понравилось. После этого так и повелось. Я ее зову бабушкой, она меня внучкой. А познакомились мы с ней у меня на работе. Баба Фая до последнего не верила, что у нее подтвердили злокачественное образование. Она часто ходила в морг и просила пересмотреть стекла. Была уверена, что мы все ошибались и опровергнем диагноз. «Я молоденькая, а вы тут такое пишете. Невозможно», – шутила улыбаясь семидесятилетняя старушка. Этим она мне и понравилась. Не отчаивалась, веселилась. Жила.

Мы много болтали, угощали друг друга конфетами и жаловались на судьбу. Удивительно, но больше всего баба Фая сетовала, что не сможет часто видеть свою настоящую внучку перед смертью. Потому что та работает и учится в другом городе. Более того, она отказалась от дорогостоящего варианта лечения, сообщив внучке, что все, что могут сделать врачи, сделают бесплатно. Подобный подход я не приветствовала, считая, что жертвенность – это минус для обеих сторон. Бабушке сокращает жизнь, а на ее внучку потом навалится грузом вины, когда та узнает, что могла помочь. Но бабуля заявила: «Один год дороги не сделает. А малышке деньги сейчас очень нужны. Это моя жизнь, Людонька. И мое решение».

Удивительная женщина, правда? Как будто престарелая бизнес-леди. Такую более вероятно встретить в каком-то дорогом отеле, а не в государственной больнице. Но потом она добавила: «Тем более для окружающих я уже умерла, когда мне поставили диагноз». И это правда – наблюдаю подобное день за днем. Что у престарелых, что у неизлечимых. Как будто они умирают в какой-то точке до остановки сердца. Иногда за день, а иногда за несколько лет.

Почему-то считается нормальным, что неизлечимо больной или катастрофически пожилой – значит, обязан находиться в отвратительных условиях и не иметь никаких потребностей. Гораздо ужаснее другое. Сами уходящие тоже считают это нормой. Одна баба Фая и выбивалась из этого потока. Никому не позволит на себя кричать, не стесняется заказать вкусненькое и бойко расскажет о нефритовом жезле лорда Монтгомери. Тогда как ее соседка – старушка по имени Лида, которая сейчас прижимала к сердцу пакет с чаем, – постесняется попросить даже поменять подгузник. И никогда ничего не попросит, с трудом вталкивая в себя противную больничную еду или странный навар, принесенный дочерью. Я-то и про чай узнала только благодаря одной сцене, случившейся в один из моих визитов.

Дочь Лидии ругала ее за то, что та не выпила тот странный навар. Ведь дочка так старалась и готовила. Да и вообще из всего диалога выходило, что Лида должна быть благодарной за все те муки, что испытывают из-за старушки ее родственники. А ведь мать всего лишь попросила чая. Даже не сготовить что-то, просто купить заварной чай. Но в ответ – обвинения.

Неужели если человека нельзя вылечить, то он больше не человек? И он не хочет вкусно есть, общаться, смеяться, шутить, находиться в чистоте и пить хороший чай?

К другой старушке (не знаю, как ее зовут), которая сейчас спит, никто толком и не приходит. А явившиеся просто обмениваются фразами и уходят. Им важнее выяснить, кто виноват, что делать, и пофантазировать, осуждая, чем помочь бабуле жить дальше. Жить в том смысле, чтобы все еще быть частью семьи и общества. Потому что лишний год такой ужасно одинокой и оторванной жизни дела не сделает. Поэтому я прекрасно поняла, что имела в виду бабушка Фая.

– Внученька, ты лучше расскажи, как ты? – вспомнила наконец баба Фая, что уже перессказывала сюжет этой книги. – Как Мишка твой поживает? Ты почему сегодня такая бледная и нахмуренная? Даже не порозовела от моих рассказов.

Я невольно улыбнулась, поняв, что все эти подробности романчиков были, чтобы меня приободрить. И я рассказала абсолютно все. А чего стесняться перед той, что сама только что рассказала мне о всевозможных применениях нефритовых жезлов? Рассказывала, не принижая голос, так как увидела, что другие жительницы комнаты внимательно прислушивались. Даже та, что, казалось, спала, хитро стреляла в мою сторону глазами при особенно пикантных подробностях. На моменте, где я сказала, что Рома прислал мне видео того, как вертит задом, бабуля, имени которой я не знала, подскочила, подошла и потребовала показать. Все оставшееся время она пересматривала по многу раз все пять видео. Пару раз не выдерживала и восклицала: «Вот это ж пукло!», «Свят, а как вертит-то!», «Ох, где ж мои сорок лет, я бы…».

Полагаю, Роме сейчас икалось. А если бы поймал взглядом сверкающие очи незнакомки в возрасте, то еще и падалось в обморок.

Обсуждения стриптизера, оказавшегося в моей постели, переросли в жалобы на Мишку.

– С ребенком просто невозможно! Он слишком активный.