И снова Федор пожал плечами. Разлил вино. Они выпили.
— И главное, не свалишь! Снег… как саван, а как поубивают нас всех? Или исчезнем? А? И дверь у меня не запирается. Журналист, собака… Теперь Зоя… Хоть вовсе не ложись! Мне и раньше чудились всякие шорохи… лежу, прислушиваюсь… лазит кто-то по коридору, шарится. А сейчас вообще хоть не туши свет. Я и не тушу. Гнездо само как привидение, эти пристройки, все перекособочилось, трещит, вот-вот развалится. Как представлю, что она лежит в какой-то кладовке, темно, холодно… волосы дыбом!
— Это не кладовка, а маленькая комната, — заметил Федор.
— Хрен редьки не слаще. Ее родным хоть сообщили?
— Лейтенант звонил в райцентр, они сообщат. Может, Миша кому-нибудь звонил. Ты знаешь ее семью?
— Не знаю, у нас разные орбиты. Видела по тэвэ, она открывала какой-то фонд. Знаешь, издали она казалась почти умной… — Елена зажала рот рукой. — Ладно, молчу. Все равно жалко, не заслужила она такой идиотской смерти. Она была девка не вредная. Никто не заслуживает. И уехать нельзя, вот и досидимся, что еще кого-нибудь… И журналиста убрали. Не верю, что он сам, не верю! Я себя успокаиваю, жив, думаю, бродит вокруг… зачем-то, а на самом деле, как подумаю, в какой дыре он лежит, дурно делается. А теперь еще Зоя… Похоронить бы по-человечески… или так и будет лежать?
— Полиция дала разрешение на погребение на местном кладбище. Дядя Паша был в поселке, поговорил с местными. Послезавтра, наверное.
— А как же следствие?
— Сейчас все равно ничего не сделать, дорогу завалило. Позже приедет следственная группа, возможно, примут решение эксгумировать. — Елена поежилась. — Кошмар какой-то. И знаешь, что самое паршивое? — Она заглянула ему в глаза. — Что понятия не имеешь, кто убил. Смотришь на них и думаешь: кто? Мишка? Дим? Иван? Или этот задохлик-адвокат? Может, Наташка? Или Мэтр… сошел с ума и убил? Вот ты новый человек, ты заметил хоть что-нибудь? У тебя же опыт!
Федор не ответил. И тогда она спросила:
— Это все? Или будет третий?
И снова Федор не ответил…
… — Соскучишься, приходи! У меня есть еще бутылек, посидим. — Она заглядывала Федору в лицо, и ему стало ее жалко. Они стояли на пороге их с Иваном комнаты, и она вдруг прижалась к нему. Он невольно обнял ее, и тут они услышали грохот открываемой входной двери, топот и прыжки в прихожей, чертыханье, и в коридор ввалился румяный Иван Денисенко. Елена отпрянула от Федора; Иван, завидев их, встал как вкопанный и вытаращил глаза; у него даже челюсть отвисла, и не сразу сумел он выговорить:
— Э-э-э… это самое… привет, ребята! Ну и колотун! Проя́снило, и морозчик… это самое… вдарил. Едва живой… а как вы тут?
Глава 11Визит
— Да ладно, старик, не парься, она ничего, страшна, правда, как… Ладно, ладно, не буду. Никто не знает границы между красотой и уродством, и в некрасивых женщинах есть нечто… — Иван пошевелил пальцами и ухмыльнулся. — Нечто! — Он уставился на свои пальцы, задумался; сказал: — Тем более для философа… вечно вас, философов, тянет на остренькое.
— Мы просто посидели, — сказал Федор. — Она боится…
— Ей бояться нечего, таких не убивают. Не надо нас дурить, ах, я боюсь, ах, мне страшно! А на самом деле…
Иван был пьян; под левым глазом у него наливался синевой крупный фингал, а на щеке красовалась царапина с засохшей кровью.
— Ладно, считай, что ты нас раскусил, — сказал Федор. — Сдаюсь. Вы что, подрались?
Иван потрогал царапину, снова посмотрел на пальцы и сказал:
— Ну, сначала посидели, как водится, взяли по двести… у них, кроме паршивой водяры, ни хрена нет. За упокой… пусть земля пухом, типа, все такое. Закусили яичницей с салом… теперь изжога, лучше бы вообще… — Он похлопал себя в районе диафрагмы. — Если ты рассчитывал, что он признается, то хрен… в смысле, ты ошибся. Он не признался, сказал, что это не он, и даже заплакал. Ага! — Иван стащил с себя свитер, пригладил волосы. — Вот… говорю, не думал, что он такой хлипкий. Сказал, что никто его не понимает и ему противно смотреть на людей. Все против него, а теперь еще и Зоя… в смысле, со своей колокольни, типа, я и они. А я сказал, что настоящий мастер всегда одинок и… эта… его, типа, не по-сти-гают… в смысле, одного поля. Тут мы опять накатили… И что все обвиняют его… а это не он. Я сказал, лично я не обвиняю… для понта, чтобы усыпить б-бдт… бди-тель-ность! А потом… эта… спросил, а кто тогда? А он — понятия не имею… и вообще он был против, но Зоя настояла… и что это я виноват. Я прямо… это самое! Да, говорю, идея насчет фотосессии была моя, но высказана без надежды на взаимопонимание… а вдруг обломится! Да, типа, виноват, если б знать… Тут он заявляет, что не прочь набить мне морду, просто руки чешутся, так бы и заехал… с понтом, как мужчина мужчине. Я ему — але, гараж, так чего ж ты терпишь, амиго, заедь, давай, и подставил физию. Он и заехал… я не ожидал, думал, свистит, а он, сволочь, заехал. Рука тяжелая, привык стеку держать. Я ему адекватно… — Иван посмотрел на свой здоровенный кулак, лизнул ободранные косточки, зашипел от боли. — И главное, никакого смысла… вот если бы позавчера! Ну, крики, визг… приехала полиция, тот самый, прошлый, говорит, опять вы? Мало с вас горя, так еще и дебош? Интеллигентные люди называется… стыдно. И зачем только вы к нам повадились, сидели бы у себя в городе. Из района требуют пр-ро-из-водить эти… разыскные мероприятия, два чэпэ, а как их пр-ро-из-ведешь, если все завалило? Видать, до весны. Одна радость — убийца никуда не денется… с этой… субмарины. Вы мне статистику портите… эта… к такой-то матери! Потом я заплатил за разбитый стол и два стула… Мишка отморозился, типа, помирает, салфеткой нос зажал, глазки закатил, и нас… э-э-э… вып… в смысле, попросили освободить помещение.
— Где он сейчас?
— Откуда я знаю? Отпал по дороге.
— Он в порядке?
— Ну… — Иван задумался.
— Иван!
— Господи, да куда он… да тут он, тут, сидит на крыльце, сказал, не хочет в дом… дышать одним воздухом с убийцей. Хотел врезать ему, но сдержался, только, говорю, неизвестно еще, кто тут убийца. По-моему, он набрался… совсем пить чувак не умеет.
Иван запрыгал на одной ноге, стаскивая брюки, и повалился на кровать, пробормотав:
— Чего-то мне… сейчас… Федя, принеси водички или чайку, будь другом… эта чертова яичница… — Закончить фразу ему не удалось — глаза закрылись, и он замолчал, отвалившись на подушку.
Федор постоял над храпящим Иваном, потом накрыл его пледом и вышел из комнаты…
* * *
Косы растрепаны, страшная, белая,
Бегает, бегает, резвая, смелая.
Темная ночь молчаливо пугается,
Шалями тучек луна закрывается…
Роща грозится еловыми пиками,
Прячутся совы с пугливыми криками…
Сергей Есенин. Колдунья
День догорал; полыхал малиной ранний закат и орало воронье на тополях — то и другое предвещало холодный и ясный завтрашний день. Ощутимо подмораживало, и оглушительно скрипел под ногами снег. Сугробы, деревья, кусты — все отбрасывало длинные синие тени. Чуть вдалеке торчали, словно выдавленные из земли, не то холмы, не то курганы, покрытые негустым черным лесом. Весь мир вокруг был графически четок и холоден и состоял лишь из двух цветов: черного и белого.
Федор знал от дяди Паши, где живет ведьма Саломея Филипповна, и направился прямиком к ней. Дорога была занесена снегом, и он то и дело проваливался, пробираясь по лыжне, оставленной ведьмой. Она, правда, его не звала, но не выгонит же, сказал себе Федор. Может, и чаем угостит. И на внука Никитку интересно взглянуть.
Федор нырял в снег, бодро выбирался из сугробов, развлекая себя, перебирая в памяти разговор с Еленой; выхватывал отдельные фразы: Марго ненавидит Дима, Марго ненавидит Наташу, которая держит Мэтра за руку плюс утренние сеансы йоги; непонятки между Марго и Рубаном, переехала назад в спальню; плачущий Миша… говорит ли это о его вине? Ведет себя агрессивно для человека, совершившего убийства, если, конечно, убийца он… в его интересах сидеть тихо, но, с другой стороны, считает, что имел право на убийство, и не раскаивается. Нарцисс, причем депрессивный. Ладно, подумал Федор, все люди разные, толковать поступки, жесты и взгляды — дохлый номер, тем более обыск ничего не дал. А что, собственно, ты рассчитывал там найти, спросил он себя. Что-нибудь, никогда не знаешь, надежда на «вдруг»… Что еще? Ночные шорохи и шаги, смерть собаки, письма, исчезновение писем… как это все связано? И связано ли? Как вплести сюда исчезновение телохранителя? Какие подводные течения и камни спрятаны от глаз? О чем не сказал Рубан? Кто убийца и каков мотив? Миша и ревность? Как версия. Но… черт его знает. Если бы не журналист, письма, собака… связано или не связано? Как? Где затаился убийца и откуда ударит? Если он не достиг… чего-то, убив Зою, то ударит опять. Но если не достиг, зачем убил? Одна радость в море грусти — все действующие лица заперты в Гнезде… как в субмарине, сказал Иван, попрятались по закоулкам, прячут глаза, подозревают друг друга. И среди них убийца… или убийцы! Маскируются…
Федору было жарко, по спине текли горячие струйки; он расстегнул дубленку — нырять и выныривать из сугробов похлеще таскания штанги, кроме того, сбивает с мысли. Пожалел в который уже раз, что не пошел на лыжах. Дядя Паша расчистил снег около Гнезда, вот он и ломанулся пешком, ожидая, что дорога тоже расчищена, а потом уже не захотел возвращаться.
Дом Саломеи Филипповны открылся внезапно — мрачноватая, вросшая в сугроб избушка Бабы-яги с сизым вертикальным столбом дыма из трубы. Его закрывали гигантские заснеженные сосны, напоминающие фигуры в саванах. Место было неуютное, и Федор подумал, что таким и должно быть жилище ведьмы. Он представил себе громадную когтистую куриную ногу под домом, скрытую в снегу, и усмехнулся, вспомнив полузабытое название из культового романа — «Изнакурнож»…