В круге втором: драка Ивана и Миши и разломанная гипсовая кукла; храпящий Иван; тишина и темнота в доме, отсутствие свидетелей — опять никто ничего не слышал и не видел; убийство Марго, и то, что убийца зачем-то посадил ее в кресло гипсовой куклы… освободившееся кресло; белый шарф… тот же, и два горящих шандала, один из комнаты-усыпальницы.
И тут возникает вопрос: как они соотносятся, эти циклы-круги? Как взаимосвязаны? Или не взаимосвязаны вовсе?
Два убийства и Рубан на пороге вечности, выживет ли… Возможно, так и было задумано? Если это финал, то кому выгоден? Что получит в результате убийца? Или убийцы?
Выбиваются из ряда письма… зачем их взяли? Или нужно спросить: зачем их написали? И где тот, кто написал? В Гнезде? А кто взял мобильник Марго? Чего не сказал Рубан? Собирался, но так и не решился.
Он стоял посреди комнаты; за окном догорал закат — в его свете толстая физиономия спящего Ивана напоминала лик херувима с полотен старых мастеров.
— Ладно, — сказал себе Федор, — Андрей Сотник жив и если придет в себя, то скажет, кто. Спасибо и на этом.
Он достал из тумбочки бутылку белого мускатного шампанского и вышел, негромко прикрыв за собой дверь. «Хеннесси» и шампанское — подарок хозяину дома к юбилею…
…Он негромко постучался. Вспомнил, как стоял здесь ночью… много воды утекло с тех пор.
За дверью раздался шорох, и неуверенный голос произнес:
— Кто?
— Елена, это Федор. Пришел в гости, примешь?
— Сейчас!
Федор услышал грохот — похоже, там что-то упало, — и дверь отворилась. Елена была не похожа на себя — осунувшаяся, с гладкой прической, без грима и украшений; зябко куталась в шаль.
— Заходи, Федор. Молодец, что пришел, а то я совсем…
Она посторонилась, и Федор вошел; поднял с пола упавшее кресло.
— Я, наверное, сошла с ума! — сказала Елена. — Боюсь даже свет зажечь, чтобы меня не увидели через окно — занавески здесь тонкие и прозрачные. Баррикады устраиваю. Сижу, прислушиваюсь к шорохам за дверью, и мурашки по спине. Смешно?
— Скорее грустно. Это для поднятия духа. — Он протянул ей шампанское. — Подарок.
— Спасибо! — Она слабо улыбнулась. — У меня есть цукаты, тоже подарок… был.
Голос ее дрогнул, и она замолчала. Федор понял, что цукаты предназначались Марго. Федор уселся в кресло, Елена примостилась напротив, на диване.
— О чем ты хочешь поговорить? Ты же по делу, правда? — Она смотрела на него заплаканными глазами. — И что самое ужасное… знаешь? То, что нельзя убраться отсюда. Уйти нельзя. «Титаник» тонет, и мы все тонем вместе с ним. Идем на дно. Журналист, Зоя, Марго, Рубан с его давлением и сердцем… Кто следующий? Я? Наташа-Барби? Какая-то страшная обреченность…
— Елена, ты давно знала Марго?
— Не очень, лет пять. Она работала у нас в театре сначала билетершей, потом костюмером. Я сразу обратила на нее внимание… она была необычной! Ты же видел ее… Внешность, одежда… у нее было прозвище Марсианка. Вообще-то она Мария, но называла себя Марго.
— У нее была семья?
— Ее воспитывала тетка, потом она ушла из дома, училась на закройщицу, жила в общежитии. Всю одежду шила своими руками. Наши театральные дамы нанимали ее привести в порядок гардероб. Она любила театр, сидела на всех репетициях…
— Что она была за человек? Характер, привычки?
Елена пожала плечами, задумалась.
— Характер? Она была невзрослая… как ребенок, не понимала, что можно, а чего нельзя… детства много.
— Например?
— Например… Прима как-то отчитала ее за платье, Марго была виновата… так она ей на лобовое стекло приклеила афишу, намертво, едва отодрали. Я ей говорю: ты что, с ума сошла, а она смеется. Наш электрик за ней бегал, надоедал, так она его в гримерке заперла, просидел до утра. Любила разыграть по телефону, сообщила как-то про перенос репетиции, никто не явился. Главный бесился, орал, топал ногами… такая была девушка. Она не боялась, понимаешь? С перекосом на всю голову, безбашенная, но забавная.
— Она с кем-то встречалась?
— Понятия не имею. Я ее ни с кем не видела. Однажды сказала, что нашла подработку натурщицей. Потом я узнала, что она сняла квартиру… понимаешь, она была скрытная, о себе почти ничего не говорила. Так, иногда пили кофе и сплетничали о театре, о нашем главном, кто с кем спутался, подрался, интриги… У нее был острый язычок, она очень быстро схватила и переняла манеру говорить, подать себя, много читала… а ведь была совсем простая. А потом вдруг приносит шампанское и торт, говорит: вышла замуж. Мы еще скинулись ей на подарок. Потом она уволилась, но по старой памяти забегала, приглашала в кафе, а однажды позвала домой и познакомила с Рубаном. Я чуть не упала! Мы не знали, кто ее муж, она его прятала. Думали, какой-нибудь паренек, а оказалось — знаменитость и чуть не на полвека старше. Рубан мне нравился, мощный старик… Нет, не старик, а человечище! Широкая натура, щедрый, шумный, оптимист. Марго — четвертая жена. Фарт. Третью сбила машина. Я спрашивала, Марго сказала, ничего не знает и знать не хочет. Я подумала: ну и правильно. Никого так и не нашли. А как найдешь? Свидетели толком не помнят, какая машина, не говоря уже про номер. Да и где они, эти свидетели. А через полгода Рубан женился на Марго. Некоторые его осуждали, а я думаю — правильно. В его возрасте нужно каждый день хватать. Карпе дием[4], как говорится.
— Как они жили?
— Нормально. Он на полвека старше… какие вопросы. Баловал, денег не жалел, куклу слепил… идола. Символ любви, говорил. Марго сама при нем как кукла была. И что самое интересное, она попала из бедного общежития в богему, в высшее общество, а казалось, что наследная принцесса. Она знала себе цену и знала, чего хочет. Я ничего не знаю о ее прежней жизни, она отсекла от себя прошлое… — Голос Елены дрогнул, она зябко поежилась. — Я до сих пор не могу поверить… Знаешь, мы часто пили кофе с коньячком в «Детинце», около центрального парка. Прелестный ресторанчик с витражами. Небольшой зал, полутемно, свет от витражей красно-синий и деревянные резные панели. Сидим, болтаем, смеемся… Марго фотки делала, у нее в мобильнике целый альбом. И на мой снимала, говорила, на память от любимой подруги. Считала, что я страшно фотогеничная. Сейчас покажу. — Она взяла с тумбочки мобильник, пощелкала кнопками. — Вот, смотри! Тут и новые, и старые.
Федор рассматривал фотографии, Елена объясняла: это мы в парке, в «Детинце», на площади, летом, зимой, весной…
— Я их сто лет не видела. Теперь будут стоять перед глазами… Я никогда больше не приду в «Детинец». Закончилась эпоха. У меня и подруг-то не осталось.
Федору показалось, она сейчас расплачется. Он сжал ее плечо. Оба молчали…
— Елена, я спрашиваю не из досужего интереса, — начал он после продолжительной паузы. — Ты не заметила перемену в поведении Марго? Возможно, что-то ее мучило?
— Ее мучило все! Рубан, Зоя, Дим… она терпеть его не могла! Эта кислая адвокатская парочка тоже… зомби какие-то, честное слово. Она жалела, что не уговорила Рубана поехать в Италию, там у них друзья. Она не любила Гнездо, мечтала купить дом в приличном месте, говорила, дожмет Рубана… — Елена вдруг ахнула: — Как чувствовала, бедная! Господи, как же я раньше не поняла! Она сказала как-то: никогда не знаешь, где вылезет. В смысле, ничего не скроешь и от судьбы не уйдешь. И засмеялась. Нехорошо так засмеялась! Точно, предчувствовала.
— А что она имела в виду? — осторожно спросил Федор. — Что значит — от судьбы не уйдешь?
— Понятия не имею! Предчувствовала смерть, должно быть. У меня прямо мороз по коже. Сразу после убийства Зои…
— Понятно, — с сомнением сказал Федор. — Я хочу спросить… Не спеши отвечать. У Марго был мужчина?
Елена увела взгляд, задумалась. Наконец сказала:
— Мне кажется, был. Понимаешь, она никогда ничего не говорила, но я чувствовала. Я больше скажу… — Елена замолчала. Было видно, что она колеблется. — Этот журналист, Андрей Сотник… я думаю, он недаром затесался в нашу компанию. Мне кажется, они были знакомы раньше, между ними чувствовалась какая-то связь.
— Почему тебе так кажется?
— Понимаешь, Марго все время подчеркивала, что он ей не нравится, что ему здесь нечего делать… как будто дымовая завеса, а сама… Я видела, как она на него смотрела! Глаз отвести не могла. А однажды я застукала их в гостиной, они сидели рядом, о чем-то говорили… Мне показалось, они не чужие, понимаешь? И Рубан к нему прекрасно относился… я думаю, с подачи Марго. Знаешь, как это бывает — там словечко, здесь словечко, и готово! Он врал, что журналист, а Леша Добродеев такого не знает. Лешка, между прочим, знает всех. И с предложением написать книгу он вылез неспроста, ему нужно было втереться в семью.
— Зачем?
— Зачем? — Елена задумалась на миг. — Ну, не знаю… может, любовь, хотели чаще бывать вместе. Не знаю. А потом, знаешь, старый муж хочет лежать на диване и смотреть телевизор, а молодой друг дома водит жену в ресторан и в театр, и все довольны.
— Ты ни о чем ее не спрашивала?
— Спрашивала. Не прямо, конечно. Сказала как-то: а он ничего, красивый малый, я бы познакомилась с ним поближе. А она ответила мне довольно резко, я даже удивилась, сказала что-то вроде: не мели ерунды! Тут же бросилась извиняться: он, мол, такой-сякой, примитив, неизвестно кто, а ты актриса, тебя знают, ты личность. А когда он исчез, она сама не своя была. Смотрит в одну точку, вздрагивает от любого звука, раздражительная стала, на Зою так и бросалась. Я ей говорю: да оставь ты ее в покое, радуйся за Мишку — нашлась дура, готовая выйти за него. А потом поняла, почему: Зоя флиртовала с Андреем! Он ее просто пожирал глазами, все видели, вот Марго и бесилась. А Зоя сказала, что ей мужик нужен, гормоны играют, потому и бросается на всех, того и гляди, покусает. И от меня она ушла, сказала: в спальню к Рубану, а он тогда был в мастерской. Утром я видела ее с заплаканными глазами. А ночью убили Зою.