— Видимо, прижали его, вот он и пошел на убийство.
— Шантаж, что ли? Кто?
— Я думаю, Марго. Она угрожала рассказать Рубану про их отношения, соблазнил, мол… не знаю. Может, было еще что-то, может, он действовал за спиной Рубана, пытался вырваться из-под опеки, и если бы Рубан узнал… Старые люди ревнивы и мстительны.
Саломея Филипповна покивала, потом спросила:
— Говоришь, Марго заставила Мишку убить журналиста… Зачем ей?
— Я нашел письмо… Помните, я говорил, что были анонимки с угрозами? Их никто не брал, они были в секретере, завалились за всякие бумаги. Там было еще одно письмо…
Саломея Филипповна взглянула на Федора в упор:
— Я смотрю, ты времени даром не терял. Что за письмо?
— Письмо от внебрачного сына Рубана.
— От внебрачного сына? — Саломея Филипповна всплеснула руками. — Ну, кобель! Что там?
— Письмо короткое. Пишет, что узнал от матери об отце, замуж она не вышла, перед смертью призналась, кто его отец. Он долго думал, а потом написал. Ему ничего не нужно, просто хотелось бы увидеться. Вместо подписи одна буква «А».
— Она прочитала письмо и решила, что Андрей его сын?
— Похоже на то. Это объясняло, что он делает в Гнезде… на писателя он не похож. Рубан никому не сказал, что нанял телохранителя. И она решила, что появился еще один наследник. Тем более Рубан его привечал, это бросалось в глаза. Марго и Дим ненавидели друг дружку, что тоже бросалось в глаза — Марго не упускала случая сцепиться с ним и наговорить на него отцу. Тем более тут же присутствовал адвокат. Она решила, что Рубан собирается переписать завещание, и надавила на Мишу. Он поддался, но сказал, что на этом все, их пути расходятся, у него другая женщина.
— Гадюшник! Ты заметил, что они все на грани? Марго никогда мне не нравилась — несамостоятельная. Такие не знают, что можно, а что нельзя, на все способны. Да и ты тоже… — Она махнула рукой. — От тебя не ожидала, Федя, честное слово! Серьезный, самоуверенный… взрослый по сравнению с ними, и вдруг… Ладно, зови Андрея, проводим старый год. Да, что хочу сказать! Будь осторожнее, понял?
…Они хорошо посидели. Андрей выглядел бодрым, даже пытался шутить. Никита рассказал, что был около каменной бабы, во время солнцестояния там сумасшедшая энергетика, постоял, солнце пригревает, снег подтаял, и вылезла трава. Там сакральное место, оно притягивает солнечную энергию. Собаки очень чувствуют… Альма легла около бабы и не хотела уходить. Это богиня плодородия, а у Альмы скоро щенки. И вообще скоро весна. День уже стал длиннее.
— Дороги когда почистят, она не сказала? — спросила Саломея Филипповна.
— Дороги уже почистили, я видел машину из города. Если не будет снегопада, можно ехать в город.
— Разбегутся-то гости из Гнезда, — Саломея Филипповна посмотрела на Федора. — Не боишься?
— Если открыли дороги, приедет бригада из города… Когда открыли?
— Вроде вчера еще, мы встретили деда Мищенко, он сказал. Попросил щенка от Альмы.
— Никто у нас еще не знает, — заметил Федор. — Даже дядя Паша.
— Вот и молчи до времени, пусть посидят в Гнезде. Паша тоже просил щеночка для Рубана… — Она вздохнула и задумалась, потом сказала: — Может, останешься с нами?
— Мне лучше быть там, вы же понимаете…
Она кивнула.
…Она вышла его проводить. Сказала:
— А ты не думаешь, что Андрей правда его сын? Письма с угрозами пришлись очень кстати. Где Рубан нашел это агентство?
— Сказал, в почте была листовка. Сын? Вряд ли, не думаю. Но всякое бывает…
— Может, Андрей сам рассказал Марго, что он сын Рубана. Беда, что он ничего не помнит.
Они помолчали. Федор видел, что она колеблется. Взглянул вопросительно.
— Федя, я вот что хочу сказать…
Глава 25Новый год
Часовая стрелка близится к полночи.
Светлою волною всколыхнулись свечи.
Темною волною всколыхнулись думы…
Я люблю вас тайно, темная подруга…
Александр Блок
На дворе дядя Паша рубил дрова — на расчищенном пятачке у сарая, взмокший расхристанный Иван помогал — таскал и складывал в поленницу. Елена в тулупе и валенках, с кружкой кофе сидела на крыльце, наблюдала за мужчинами. Дом был тих и недвижим, над крышей стоял вертикальный столб дыма из трубы. Он поднимался невысоко в серо-белесое небо и растворялся где-то там, наверху. Неохотно светило заспанное оловянное солнце. Снег во дворе осел и отяжелел. Звук топора и хэканье дяди Паши вязли в густом сыром воздухе. Холмы и лес на глазах затягивались сизым туманом.
— Федя, помогай! — обрадовался Иван. — Не могу сидеть в доме, тошно. Леночка, сделай нам кофе!
— Как там Саломея? — спросил дядя Паша. — Собирается к нам?
— Жива-здорова, всем привет. Не собирается, говорит, Новый год семейный праздник.
— Новый год, — горько сказал дядя Паша. — Какой на хрен Новый год? Так и смотри, кого еще… — Он взмахнул топором.
Елена поднялась и ушла в дом. Федор сбросил дубленку и взял топор. Поставил бревно на попа, размахнулся и ударил, вложив в удар обуревавшие его злобу, тоску и безысходность. Бревно с оглушительным треском разлетелось на две половины. Дядя Паша одобрительно кивнул.
— Силен! — похвалил Иван, подобрал куски дерева и понес укладывать.
Федор с остервенением лупил топором по смачно хрякающему дереву, снова и снова, чувствуя, как стекает по спине горячая струйка и бешено колотится сердце. Не замечая, что они стоят и смотрят на него: пьяненький дядя Паша в криво надетом треухе, расхристанный Иван с приоткрытым ртом и укутанная, как кокон, Елена с двумя дымящимися кружками в руках.
Они переглянулись, и дядя Паша закричал:
— Хорош, Федя! Перекур!
— Ну, ты это… философ, даешь! — опомнился Иван. — Сейчас бы пожрать, пошли, Федя? И принять, да, дядя Паша? Расслабиться… и вообще. Эх, Новый год! Природа всякая, снег… — Иван напряг воображение, но ничего больше не лезло в голову, и он замолчал.
Они сидели на крыльце, пили кофе. Светило тусклое солнце. Двор утопал в сугробах. Машины гостей прятались под снегом… Федор вдруг вспомнил, что Марго искала сигнал, прыгая тут с телефоном… вспомнил свой сон. Вот прицепилось!
…Лиза возилась на кухне. Завидев их, она проворно выставила тарелки, сунула дяде Паше хлеб и нож — нарежь, мол, и загремела кастрюлями.
— Не женщина, а сокровище, — вполголоса сказал Иван, падая на табурет. — Нет, господа, что ни говорите, физический труд — это… стимул! Это творчество, если хотите. Мы в городе забурели, забыли о радостях физического труда, и только в деревне в нас просыпается древнее чувство единения с природой, только здесь становишься ее частью и вообще…
— Пей, Федя, — дядя Паша пододвинул Федору стакан с сизой жидкостью. — До дна!
И Федор выпил. До дна. Закашлялся, чувствуя, как запершило в горле и обожгло внутри. И сразу же накатила сонливость, стало тепло, уютно и все сделалось трын-трава. Новый год… и неважно, что кто-то не дожил, неважны страхи и подозрения, всякая нелепая и жалкая человеческая суета сует. Ничего не зависит… ни-че-го. Точка. Ровно в полночь… э-э-э… перевернется страница и наступит Новый год, а если вы не рассчитались и не решили свои проблемы в старом, то это ваша… ваше… ваши неудачи… которые по большому счету и с точки зрения вечности и космоса тоже суета сует. Те, кто вытесал каменных баб, тоже думали, что вечность у них в руках, здесь ли, в другом ли мире, ан нет! Платить долги надо здесь… не отвертитесь! За все спросится. Взвесится, спросится… и воздастся… как-то так. И ничего нет впереди… и острое недовольство собой.
Мысли текли вяло, не додумывались до конца; хотелось спать. Иван бережно приподнял Федора с табурета и повел из кухни. На пороге обернулся и скорбно покачал головой. Что это значило, каждый догадался в силу собственного воображения. Дядя Паша почувствовал разочарование: эх, хороший парень, но слаб на это самое… и всего-то ведь неполный стакан! А еще гордость: хороший продукт! Ишь, как философа сковырнуло. Елена смотрела с сожалением, сидела не похожая на себя, тихая, почти робкая, похоже, ненамазанная. Лиза хотела вмешаться и напомнить, что надо бы закушать, да упустила момент…
Иван вернулся через десять минут, доложил:
— Уснул!
— Переживает, — заметил дядя Паша. — Обидно, что не может поймать эту суку. А с другой стороны, ни хрена непонятно. Нечистая сила, не иначе.
— Вы его не знаете! — бросился на защиту друга Иван. — Все он уже понял, просто ждет случая, чтобы схватить. Вот увидите! Это будет… фейерверк! Философ это… одним словом, вы еще увидите!
При чем тут фейерверк, никто не понял, но настроение уловили; дядя Паша крякнул и снова разлил. Елена вздохнула и подумала: «Дай нам бог пережить…»
* * *
…У всех было чувство, что они присутствуют на финальном акте сюрреалистической пьесы-пазла: на сцене страшно и непонятно, зрители сидят, вцепившись в подлокотники кресел, не понимая, не видя в темноте, кто друг, кто враг, испытывая страх до спазмов в желудке и холодных колючек вдоль хребта, и никто не верит, что кошмар закончится и распахнутся запертые двери: все, свободны! И сразу гомон улицы, фонари, толпа… Их переполняло истеричное нетерпение — досмотреть и узнать! А еще… покорность, тоска и неверие, сладкое чувство, что все напрасно, от тебя ничего не зависит и можно расслабиться. Даже если они уедут, даже если постараются забыть, даже, даже… Не получится. И вообще, кто сказал, что они когда-нибудь уедут отсюда? Прамир держит крепко, они все связаны и повязаны кровными узами… или узами крови? Скованы одной цепью, и брести им теперь в связке до окончания срока. Все они соучастники, пусть даже невольные. Все они будут проживать день сурка снова и снова.
…Неторопливо и обреченно потянулись гости Гнезда в гостиную праздновать Новый год. Самый странный Новый год в их жизни, и никто не мог поручиться, что все, что должно было случиться в старом, уже случилось. А потому пристально вглядывались они в лица друг дружки, резко и вдруг оборачивались, чтобы увидеть, кто за спиной, рассматривали на свет вино в бокалах — на всякий роковой случай, — и шарили взглядом по лицам, пытаясь определить: ты кто? Друг? Враг? Свой? Чужой?