– Продолжай, брат Бену-Амер, – сказал первый в маске.
– Я обвиняю тебя в убийстве консулов в Салониках, – сказал Бену-Амер. – От наших глаз ничто не скрывается. Это убийство было твоим делом. Твоя воля умертвила консулов, чтобы вызвать войну за веру. Твои руки запятнаны кровью. Все старания нашего мудрого начальника Альманзора были тщетны: ты ослепил народ.
– А ты, брат Калеб? – спросил первый в маске, когда Бену-Амер замолчал.
– Взгляните на театр военных действий, братья, – сказал Калеб. – Там также видны ужасные последствия тайного могущества подсудимого. Бог есть любовь, говорим мы, все люди братья, вот истина, соединяющая нас. А ты? Разве ты не называешь себя тайным главой ислама? Кровь и кровь знаменует твое владычество. Аллах с гневом и отвращением отворачивается от тебя, потому что ты злоупотребляешь его именем и своим могуществом. Ты вызвал войну. Твои посланцы скитаются по вассальным землям. Все жестокости, в которых виновны солдаты, – твое дело. Горящие деревни, люди, взывающие к небу о мщении, – все это твое дело. Бойся того дня, когда предстанешь перед престолом высочайшего Судьи. Все грешники получат прощение, потому что в сравнении с тобой они безгрешны. Достаточно преступлений совершил ты на свете. Тот, кто остановит твои преступления, тот сделает угодное Аллаху дело. Теперь произносите приговор, братья, я все сказал.
– Брат Абульфеда, говори, – сказал после небольшого молчания тот, кто казался главным.
Абульфеда, последний из круга, заговорил.
– Я обвиняю тебя, Мансур-эфенди, в цареубийстве, – сказал он. – Смерть Абдул-Азиса – твое дело. Да, трепещи, видя, что твое преступление не осталось скрытым. Но от наших глаз ничто не скрывается. А что происходит теперь? Что хочешь ты сделать с новым султаном, едва поднявшимся на ступени трона? Слушайте, братья, и ужасайтесь. Мансур желает устранить нового султана Мурада и тот уже пьет отравленное питье, и затем, в один прекрасный день, будет объявлено, что султан Мурад свергнут потому, что не способен управлять государством.
Абульфеда замолчал.
– Довольно, братья, – сказал председатель. – Ваши обвинения привели нас в ужас, и я, Хункияр, мулла Коиара, подтверждаю справедливость этих обвинений. Султан Мурад будет твоей последней жертвой, Мансур, жестокий деспот, злоупотреблявший своей властью.
– Остановись, – повелительно перебил его Мансур, – я довольно слушал вас. Что значит эта полуночная комедия? Долой ваши золотые маски. Вы хотите судить меня? Меня, которого воля Аллаха сделала высшим лицом в государстве? Зная мое могущество, вы вообразили поэтому, что можете судить меня? Я хочу знать, кто вы такие, кому вы служите. Долой ваши маски, я хочу знать своих противников.
– Так узнай же их! – вскричал председатель. – Мое имя ты уже слышал.
– Это ложь. Ты не мулла Коиара, первое лицо церкви, потомок божественного пророка, – отвечал Мансур.
– Гляди, – сказал тогда председатель, срывая платок, закрывавший его лицо, и золотую повязку. Тогда при бледном свете луны Мансур увидел перед собой почтенного старца с длинной, седой бородой.
– А… Ты мулла Коиара… – сказал Мансур глухим голосом. – Ты тот, кто первый имеет право на занимаемое мною место.
– А здесь, вокруг тебя, ты видишь могущественнейших мулл государства, не всех, но тех, кто, подобно мне, стремится к общей высокой цели, – сказал старик. – Мы же все повинуемся воле мудрого и благородного потомка калифов Альманзора. Ты считаешь его мертвым, но он живет под именем Абунеца. В настоящее время он исполняет священный долг, употребляя все старания на далеком театре военных действий, чтобы уничтожить твое влияние.
Золотая Маска снова опустилась, и человек занял свое место в кругу.
Теперь Мансур знал, что он находится в руках служителей церкви, соединившихся для того, чтобы наказывать всех, стремившихся достигнуть своей цели преступными средствами.
– Вы слышали обвинения против Мансура-эфенди, братья мои, – продолжал Хункияр, – теперь надо произнести приговор.
– Как можете вы произносить приговор, – вскричал Мансур, – когда, по вашим словам, все люди братья и Аллах есть Бог любви?
– Ты презрел это изречение и не следовал ему. Не употребляй же его для своего оправдания, – сказал Хункияр. – Кто, как ты, взял себе в союзники преступление, тот в день суда напрасно будет взывать к божественной любви и прощению, потому что не слушал этого крика своих жертв. С тобой погибнет то положение, которое ты занимаешь на погибель страны, и никогда ни один смертный не будет занимать его.
– Никогда, – повторили все, и Мансуру показалось, что он уже слышит свой смертный приговор.
– Ты же, – продолжал Хункияр, – бойся божьего суда. На земле же твое владычество кончено, и я спрашиваю вас, братья, какого приговора заслужил этот человек, обвинения против которого вы слышали?
– Он заслужил смерть от руки палача, – сказал первый в золотой маске.
– Он заслужил смерть, – сказал следующий, и все присутствующие повторили то же самое.
– Ты слышал, Мансур-эфенди? – обратился к нему Хункияр. – Твой приговор произнесен. Ты приговорен к смерти.
– Вы хотите исполнить надо мной этот приговор? – вскричал Мансур, дико оглядываясь вокруг. – Смените меня, это вы имеете право сделать, потому что принадлежите к главам церкви, но смертного приговора вы не имеете права произносить, и во имя…
– Довольно! – повелительно перебил его Хункияр. – Ты злоупотреблял своей властью. Кровь требует крови. Против произнесенного нами приговора нет апелляции.
– Значит, вы не лучше меня! Произвол есть ваше орудие! – вскричал Мансур. – Бойтесь наказания, мою кровь вам не удастся пролить безнаказанно. Меня уже должны разыскивать.
– Уведите приговоренного, – сказал Хункияр, и в то же мгновение лицо Мансура было снова закрыто…
XVПлан мести
В один из следующих вечеров у дома Сади-паши бродил старый нищенствующий дервиш. Он узнал от одного из слуг о страшной ране, нанесенной Рецией самой себе, и, казалось, это известие произвело на него сильное впечатление. Это был Лаццаро, никем не узнанный. Грек страшно ненавидел Сади и поклялся убить его; понятно, что известие об освобождении Сади и смертельной опасности, в коей находилась Реция, еще более укрепило его решимость удовлетворить свою жажду мести. Уничтожить Мансура, отдав его в руки Золотых Масок, ему удалось. Теперь он хотел отомстить Сади, а затем уже обеспечить себе безопасность, выдав Золотых Масок. Но он должен был спешить, так как он знал страшное могущество и всеведение Золотых Масок и говорил самому себе, что они скоро найдут и схватят его, если ему не удастся обезвредить их. Лаццаро уже составил свой план, и, в случае его удачи, он был бы свободен и отомстил бы всем, кого так ненавидел.
Реция умирала – он должен был еще раз увидеть ее. Все его отчаянные попытки овладеть дочерью Альманзора остались тщетными. Теперь она умирала… Сади, отнявший ее у него, также не будет более обладать ею. Эта мысль утешала Лаццаро и наполняла его душу дьявольской радостью.
Дервиши в праздничных нарядах. Художник Василий Верещагин
Нищенствующий дервиш вошел в дом.
– Проведи меня к своему господину, – сказал он подошедшему слуге, – у меня есть к нему важное известие.
– Кто ты и чего тебе надобно от моего господина? – спросил слуга.
– Разве ты не видишь, кто я? – вскричал Лаццаро, нимало не смущаясь. – А что мне надо, это я скажу твоему господину, благородному Сади-паше. Отведи меня к нему, мое дело очень важное.
– Благородного паши нет дома, он поехал проводить на железную дорогу своего друга Зора-бея, покидающего сегодня Стамбул.
– Благородный Зора-бей, так, так, – отвечал Лаццаро. – Мне говорили, что твоя госпожа больна, а я знаю средство спасти ее, вот я и пришел сюда.
– Ты знаешь такое средство?
– Для этого-то я и пришел к твоему господину.
– Я думаю, что благородный паша скоро возвратится, – сказал слуга.
– В таком случае устрой так, чтобы я мог увидеть твою госпожу и по возвращении паши дать ему необходимый совет.
– Я не могу ввести тебя к ней, дервиш.
– Но я должен видеть больную.
– И ты знаешь средство? В таком случае ты можешь сейчас назвать его, дервиш.
Лаццаро покачал головой.
– Так нельзя, – сказал он, – я должен видеть больную.
Слуга задумался.
– Или ты должен подождать, пока возвратится благородный паша, или же я позову надсмотрщицу за гаремом, чтобы она переговорила с тобой.
– Позови ее.
Слуга удалился и вскоре вернулся со старухой, надсмотрщицей в гареме Сади-паши.
– Вот старик дервиш, – сказал слуга, указывая на Лаццаро.
– Отведи меня к своей госпоже, – сказал Лаццаро. – Я могу помочь ей и спасти ее.
– К ней никто не может пройти, – отвечала старуха. – Греческий врач строго запретил это, поэтому я не могу отвести тебя к госпоже.
– Я хочу спасти ее.
– Сегодня ей и без того лучше, – продолжала старуха. – И доктор сказал, что наша госпожа выздоровеет, если только все его предписания будут в точности исполняться.
– Наша госпожа выздоровеет! – вскричал старый слуга, радостно всплеснув руками. – О, слава и благодарение Аллаху!
Это было неожиданным препятствием для Лаццаро.
– Так ты не хочешь пустить меня к ней? – еще раз спросил он.
– Я не могу взять на себя ответственность за это, – отвечала старуха.
– Знает ли Сади-паша о том, что сказал доктор? – спросил Лаццаро.
– Нет, эту радость еще предстоит ему узнать.
Тогда Лаццаро поспешно удалился.
– Теперь я понимаю, – сказал слуга, – этому дервишу нужен был какой-нибудь подарок, и вот теперь он спешит на железную дорогу к нашему господину, чтобы передать ему приятное известие и получить за это бакшиш.
В это время Сади провожал Зора, уезжавшего в Лондон.
– Мне кажется, – говорил Зора, – что ты также долго не останешься в этой неблагодарной стране, которую глупый фанатизм и недостойные правители ведут прямо к гибели. Я уезжаю потому, что мне надоело получать за мою службу одни оскорбления.