Стефани обняла его за талию. Саймон был таким теплым, таким надежным. Не станет она перенимать эстафету у его жены и портить ему жизнь. Она не сдастся, но иногда, знала Стефани, нужно отступить из тактических соображений.
— Она не встанет между нами, — прошептала Стефани. — Между нами ничто не встанет. — Она стала расстегивать черное кружевное платье-рубашку, постепенно обнажая свою сливочно-белую кожу. — Ничто.
В соседнем купе Джейми лежал на койке. Голова у него немного кружилась от выпитого за ужином крепкого красного вина — обычно он пил немного водки или пиво «Сан-Мигель». Он полистал свой айпод, пока не дошел до последней демо-записи, которую он с группой сделал в гараже. «Хорошо, — подумал он. — Даже лучше, чем хорошо. Они точно сделают карьеру». Он подумал о турне, которое им предложили. «Реакция отца оказалась абсолютно предсказуемой», — подумал Джейми. Да как он вообще вообразил, что получит его благословение?
Ну, в благословении он не нуждается.
Отец думает, что знает все о мире и о том, как он функционирует, но это не так. Мама и Кит вели себя просто изумительно. Пообещали ему свою поддержку. Мама даже сказала, что они поедут на выступление группы, когда она покорит Европу, хотя Джейми считал, что об этом говорить пока, пожалуй, рановато. Все его друзья считали его маму классной, но действительно ли он хочет, чтобы она прыгала на его концерте? Может, и нет, но она хотя бы его поддержала.
Не то что отец, который ясно дал ему понять, как обстоят дела. Отцу он совершенно безразличен. Мама была права. Отца волнует только его собственная персона.
Глава двадцать первая
После ужина Арчи и Эмми вернулись в бар выпить перед сном. Ну а может, и посидеть. Арчи заприметил бутылку своего любимого солодового виски, а когда принялся за «Лафройг», то уже не мог остановиться. Он с ужасом чувствовал, что пьянеет на глазах, но Эмми, кажется, не возражала. А состояние опьянения было лучше, чем воспоминания.
Кроме того, в пьяном виде Арчи был очень веселым. Никогда не доходил до слезливого раскаяния, не становился агрессивным, а только более дружелюбным. Поэтому он потягивал свое виски, пока Эмми пила кофе с сахаром, сливками и ирландским виски. Некоторое время они сидели в непринужденном молчании. В баре было уютно: шторы опущены, свет приглушен. Часть гостей уже ушла спать, наиболее активные остались. Пианист наигрывал «Мой забавный Валентин» медленно, задумчиво, Эмми с улыбкой покачивалась в такт музыке.
— Мне так хорошо, — сказала она Арчи. — Так здорово, что я знакомлюсь с вами поближе и ничто при этом на меня не давит. Я с ужасом думала о том, что победивший в конкурсе станет ко мне подкатываться. Что он посчитает, будто, выиграв конкурс, он имеет право… Вы понимаете…
Арчи покрепче стиснул стакан, поднес к губам и обнаружил, что тот уже пуст.
— Я… Пойду налью еще, — объявил он Эмми.
Арчи встал и направился к стойке, чтобы получить еще порцию, хотя знал, что официант обслужит его на месте, шевельни он только пальцем. На ходу Арчи слегка покачивался и стал прикидывать, сколько же всего он выпил. Шампанское на ленч, затем пара коктейлей, и он точно выпил за ужином львиную долю бутылки белого вина, за которой последовала бутылка красного. Затем к сыру он пил портвейн…
«После этой порции надо закругляться», — подумал он.
На обратном пути Арчи остановился около рояля.
— Эй, приятель… ты знаешь Ван Мэна? Вана Моррисона? Можешь сыграть «Жаркую сторону дороги»?.. Яркую… «Яркую сторону дороги», — поправился он, стараясь говорить как можно четче.
Пианист кивнул:
— Конечно.
С легкостью истинного профессионала он перешел к вступительным аккордам.
Арчи встал перед роялем и поднял стакан.
— Дамы и господа, — начал он.
Арчи умел привлечь всеобщее внимание. Он поднаторел в провозглашении тостов в качестве шафера, распорядителя на вечеринках.
Он увидел, что Эмми смотрит на него с легкой тревогой. Может, взять да и вернуться на место? Ему не хотелось ее смущать. Но нет! Он хотел поднять тост за своего друга, за друга, который должен был бы находиться здесь. Никто ведь не станет возражать?
— Эта песня посвящается моему другу Джею, — обратился он к остававшимся в баре гостям. — Мы были друзьями с тех пор, как были вот такого роста. — Он показал совсем невысоко от пола. — Мы выросли вместе. Совершали все обычные поступки, пока взрослели. Присматривали друг за другом. Но, к несчастью, он умер несколько недель назад. В любом случае это была его счастливая песня. Когда мы куда-то ездили, он первым делом приносил в машину эту запись.
На секунду воцарилась полная ужаса тишина, пока остальные гости в вагоне осознавали сказанное. Эмми застыла. Но потом кто-то в дальнем конце вагона поднял свой бокал.
— За вашего друга! — смело произнес он. И через несколько мгновений другие последовали его примеру, пока весь бар не объединился в этом тосте, и пианист заиграл названную песню.
Арчи держал стакан и улыбался. И стал подпевать, на удивление мелодично.
Эмми встала, не совсем понимая, что же предпринять, не попросить ли персонал бара, чтобы Арчи деликатно вывели из вагона. Потом она увидела, что никто как будто не возражает против этого импровизированного панегирика и люди прониклись его духом. Поэтому она подошла к Арчи, забрала у него стакан и поставила на стойку, а потом протянула к молодому человеку руки, предлагая потанцевать. Постепенно к ним присоединились другие гости, и ошеломленные официанты стояли в стороне, пока в баре были танцующие.
Переплетя пальцы с пальцами Эмми, Арчи кружил ее. «Она прекрасно выглядит», — подумал он и сообразил, что Эмми скинула туфли. Без них она едва доходила ему до плеча.
Пианист улыбался во весь рот, беря заключительный аккорд. Раздались аплодисменты, потом все разошлись по своим местам. Словно и не было этого спонтанного танца. Арчи слегка покачивался и моргал.
Эмми взяла его за руку.
— Идем, — проговорила она. — Тебе нужно поспать.
Она проводила его до купе, неся туфли в руке.
Арчи спотыкался, развязывая галстук и стаскивая смокинг.
— Прошу прощения, — сказал он. — Я, кажется, перебрал лишнего.
— Ничего. Не переживай. Это понятно.
— Я точно уверен, что ты не предполагала развлекаться караоке в баре «Восточного экспресса»…
— Это было чудесно. Всем понравилось.
— Удивительно, что нас не попросили покинуть поезд.
— Нас не могут взять и высадить в чистом поле.
Арчи рухнул на нижнюю полку. Со стоном уронил голову на подушку и тут же уснул.
Эмми осторожно укрыла его. Протянула руку, чтобы погладить по голове, но передумала. Ей вдруг захотелось утешить Арчи, но он мог посчитать это немного странным. Эмми потопталась на месте, не зная, что делать. Ей было неудобно оставлять его одного в таком состоянии. Очевидно, что он переживает смерть друга тяжелее, чем признается.
Заперев изнутри его купе, девушка перешла к себе, переоделась в ночную рубашку и халат и взяла книгу — подарок Арчи. Тихонько вернулась к нему в купе и, завернувшись в одеяло, села на табурет напротив кровати. Она посидит так пару часов и почитает на случай, если он проснется и захочет с кем-нибудь поговорить. Нельзя, чтобы Арчи думал, будто он один-одинешенек.
Поезд шел вперед сквозь чернильно-черную ночь, не смущаясь отсутствием луны и звезд, которые сразу после полуночи скрылись за облаками. Внутри поезда в воздухе разливалась дремота по мере того, как пассажиры один за другим отходили ко сну, их кровь бежала медленнее после жирной пищи и вина. Состав, чуть кренившийся на поворотах, действовал, как колыбель, успокаивая даже страдающих самой сильной бессонницей. Роберт прошел по коридору, радуясь, что все его подопечные благополучно водворились на ночь по своим купе, и сам отправился подремать на своей койке. Если ночью кому-то что-то понадобится, им стоит только позвонить. А встанет он, едва забрезжит рассвет, всего через несколько часов.
В своем купе Имоджен лежала в объятиях Дэнни. Он крепко спал, тесно прижавшись к ней. Она наслаждалась теплом его тела, их дыханием в унисон, но ей было тревожно. Имоджен не понимала, что таит в себе будущее. Ей надо о многом подумать. Принять много решений. А пока она сполна насладится, что Дэнни с ней.
Засыпая, Имоджен подумала, что, наверное, бабушка не это имела в виду, когда заказывала для нее билет…
Глава двадцать вторая
И вот так начался роман Адели с Джеком Моллоем.
Она этим не гордилась. И оправдать его не могла, разве только сказать, что этот роман подхватил ее и унес, и она практически ничего не решала. Звучало это нелепо, но Адель чувствовала, что этому суждено было произойти, что Джек был послан ей, чтобы переменить ее жизнь и мироощущение, и она не могла этому помешать.
Условия были ясными. Адель знала, что она — одна из многих женщин, которым он изменял. Джек носил свою неверность, как почетный знак, однако был настолько обезоруживающе открытым и честным в данном отношении, что она не могла его осуждать.
Открытость и честность со всеми, кроме жены, конечно, которую он вознес на пьедестал. Он никогда не скомпрометировал бы свой брак, у него и в мыслях не было покинуть Розамунду. У всех Джек был во временном пользовании. Своим возлюбленным он никогда ничего не обещал. Также, сознавала Адель, он был трусом. Ему нравилось его положение в обществе, его дом, социальный статус Розамунды и, разумеется, фамильные деньги. Он никогда не променял бы налаженную жизнь на свои похождения.
Адель по глупости приняла его условия. Ведь она не собиралась бросать Уильяма. Ей тоже нравилась надежность ее положения жены врача, но, по-видимому, не скука, ругала она себя. Не поэтому ли она открывала галерею? Разве этого возбуждения было мало?
В те моменты, когда Адель могла рассуждать здраво, в тишине кухни, когда она пила какао с миссис Моррис, голос разума приказывал ей уйти, пока она не пострадает — или, более того, не попадется. И то и другое было в равной степени вероятно, но второе вылилось бы в катастрофу. С собственным страданием Адель справилась бы, но причинить боль Уильяму не могла.