{120} своим личным приказом ввел в Севилье военное положение незаконно. На стоянке ни одного такси. С рассветом будут предприняты самые энергичные меры в отношении очагов мятежа. Время, минута за минутой, уходит, Джудит сидит в кресле, не на постели, одетая, не как это бывало прежде, когда, не желая терять ни минуты, она снимала с себя все до последней нитки раньше, чем он входил в эту спальню, почти слепой со света в темной комнате. Больше никогда он не увидит ее обнаженной. Эта мысль огорошивает его резким ударом, стискивает спазмом боли. Союз трудящихся объявляет всеобщую забастовку во всех населенных пунктах, где установлено военное положение. Воображение терзает, подбрасывая визуальные подробности того, чего он больше не увидит. Светлые волосы Джудит на фоне закрытого ставнями окна, отражение ее фигуры в большом зеркале против постели, ее скрещенные ноги, вьется струйка дыма сигареты, которую она механически зажгла, но не курит: она страдает от жары, она устала ждать. На яхте вспыхнул пожар, и чтобы огонь не перекинулся на другие суда, предпринимаются усилия затопить ее с помощью подлодки. Американское нетерпение, должно быть, побуждает Джудит поглядывать на часы, раскаиваясь в том, что пришла на свидание, наверное вовсе для нее нежелательное. На площадке перед вокзалом, затопленной жаркими лучами июльского солнца, послышался звук, похожий на взрыв петарды, и кто-то что-то прокричал Игнасио Абелю, махнув от вокзальных дверей рукой. И он, недолго думая, бросается на землю, не выпуская из рук портфеля, и прикладывается лицом к неровностям брусчатки. Прямо перед ним лежит мужчина, обеими руками накрыв голову. Грудь чувствует вибрацию земли от движения поезда. Чуть дальше, в тени полотняного навеса кафе, несколько человек укрылись за спиной мужчины в майке и с ружьем, его дуло нацелено на террасы напротив. Люди рыскают глазами по сторонам, будто забежали под навес укрыться от внезапного дождика, а теперь настойчиво выискивают в небе признаки скорого прояснения. Одиночные выстрелы сменились очередями, после чего наступила тишина. Словно по команде, Игнасио Абель и мужчина, растянувшийся перед ним, поднимаются, отряхивают одежду, а те, кто прятался под тентом кафе, уже разошлись, оставив в полном одиночестве человека с ружьем, который по-прежнему целится, но теперь в другую сторону. Машины начинают двигаться. Но одна женщина не встает. Она лежит не вниз лицом, а на боку, будто прилегла отдохнуть, вздремнуть перед вокзалом. К ней подходит мужчина — спокойный, с любопытством, без излишней тревоги. Тот самый толстяк, которого обыскивал патруль. Остановившись подле лежащей женщины, толстяк достает белый носовой платок: каким-то абсурдным образом Игнасио Абелю подумалось, что тот собрался стереть пот с многочисленных складок на шее. Однако тот принимается этим платком размахивать, взывая о помощи, но ни один из автомобилей, которые едут рядом с лежащим телом, даже не притормаживает. Глаза его встречаются с глазами Игнасио Абеля: толстяк сразу его узнал — они же ехали в одном вагоне, и, судя по внешнему виду, он свой, потому как в костюме и при галстуке, потому как примерно его ровесник, значит, можно рассчитывать на его помощь. Однако Игнасио Абель отводит взгляд и начинает махать внезапно появившемуся такси, жестами подзывая его к себе. Перехватывает взгляд водителя, изучающего его в зеркало заднего вида. Ощупывает лицо — на пальцах кровь, на скуле ссадина. По-видимому, разодрал кожу, приложившись к булыжной мостовой. Если не обращать внимания, кровь закапает рубашку и светлую ткань летнего пиджака. Портфель при нем, но шляпа и газета потеряны. Толстяк, с безвольно обвисшими руками и бесполезным платочком в одной из них, молча наблюдает за тем, как Игнасио Абель садится и такси уезжает. «Не появись вы прямо передо мной, я б нипочем не остановился. Сейчас вот довезу вас, куда скажете, и домой. Похоже, что тут либо пулю в лоб схватишь, либо машину отнимут, неизвестно, что и хуже. Но я-то вижу: вы — человек приличный, вот и пожалел, да и не сбивать же живого человека… Для Игнасио Абеля слова таксиста тают в воздухе, подобно видам за окном, воспоминанию о перестрелке и о том, как он, такой уязвимый, лежал ничком на земле на огромном открытом пространстве. — Все одно и то же: в тридцать втором, с Санхурхо{121}, потом в тридцать четвертом, с этой историей в Астурии{122}. Как по графику — через год… — Таксист не отступается, поглядывает в зеркало заднего вида на лицо этого упорно хранящего молчание пассажира, так хорошо одетого, что он, вероятно, симпатизирует мятежникам и как раз по этой причине и молчит. — Возле О’Доннелл, видать, чуток потише, но кто ж его знает? Я-то от греха подальше сейчас домой поеду, а завтра-то Господь уж управит, может, все и утихнет, хотя, честно сказать, лично я все это вижу скорее в черном свете, чем в радужном, а вы как?..» Распадающиеся слова, исчезающие сгустки ощущений, он то и дело смотрит на часы, и его всякий раз охватывает тревога, когда водитель давит на тормоза, и кажется, что они напрочь увязли: автомобиль окружают какие-то странные толпы; таксист жмет на клаксон — по капоту и корпусу машины яростно стучат; грузовик с открытым кузовом, плотно набитым людьми с флагами, преграждает путь (люди выглядят усталыми, словно в стародавние времена карнавальных шествий); похоже, не судьба им сегодня выбраться из центра на широкие магистрали района Саламанка по ту сторону парка Ретиро, туда, где в окружении зелени на улице О’Доннелл скрываются небольшие отели, которые неизменно с прошлой осени служат предвестниками его скорой встречи с Джудит Белый на той дальней, слабо застроенной, мадридской окраине, где можно не опасаться, что кто-то увидит, как он и она входят в дом мадам Матильды или выходят из него — тайком, поодиночке, в нетерпении от страстного желания или рассеянно щурясь от дневного света после одно- или двухчасового пребывания в сумраке.
Чем ближе к цели, тем сильнее страх. Хочется обогнать время, и он сдвигается вперед на сиденье такси: правая нога ритмично покачивается, в лицо через опущенное стекло начинает дуть горячий ветер, как только машине удается набрать скорость. Он выискивает знаки того, что с ним произойдет спустя несколько минут, ищет приметы грядущего. В воображении изматывающим хороводом сменяются картины возможных исходов. Он там, но Джудит уже ушла. Он идет по тускло освещенному коридору, обшитому мрачными деревянными панелями, впереди — молчаливая служанка, которую он в последний момент обгоняет, чтобы как можно скорее открыть дверь в комнату, где глаза его увидят Джудит: она сидит на кровати, на ней — выходное платье и туфли на каблуках, как будто она только заселилась в номер отеля. Он выходит из такси и, как делал бессчетное число раз, толкает калитку, но калитка заперта. Он звонит в дверной звонок, чей имитирующий колокола звон доносится откуда-то из глубины дома, но звук, который столько раз становился прелюдией его свидания с Джудит, оборачивается чем-то новым — чем, он пока не знает, но звук этот уведомляет его, что он ее не найдет. Служанка открывает дверь, и прежде чем она успевает хоть что-то ему сообщить или покачать головой, он понимает, что Джудит не приходила. Им уже завладели паника и страсть, вынуждая следовать за миражом того, что еще не случилось. Вон молодая женщина, идет одна — он увидел ее в окно, когда такси снизило скорость, — и на секунду она становится Джудит, уходящей из дома мадам Матильды после того, как прождала его целый час. Желанные черты развеялись так же быстро, как и болтовня таксиста или размытые образы необычного оживления на центральных улицах. Он спешно расплатился с водителем смятой банкнотой, но замешкался, безуспешно ища шляпу, пока наконец не вспомнил, что потерял ее еще до того, как сел в такси. В конце улицы О’Доннелл, широкой и безлюдной, уходящей до самого горизонта, где теряются ряды деревьев, трамвайные рельсы и провода электросети, Мадрид вновь предстает обезлюдевшим в летнее воскресенье городом, погруженным в молчание закрытых балконов, оцепеневшим от жары и пыли, с которыми не под силу справиться юным деревцам. Без шляпы на улице он чувствует себя неуверенно, словно без защиты. Проводит по волосам, поправляет галстук, отряхивает брюки, которые запачкались, когда на выходе из вокзала пришлось броситься на землю. Служанка мадам Матильды, увидев его с непокрытой головой и расцарапанным лицом, наверняка инстинктивно отшатнется. Наверняка будет медлить и дверь откроет не сразу. Каждый шаг приближает к неоспоримому знанию; но, что бы то ни было, это знание избавит его от мелочной пытки неуверенности. Он толкнул калитку — та послушно распахнулась. В небольшом садике видна чаша фонтана: без воды, однако увенчанная гипсовой нимфой. Закрытые ставни как никогда надежно препятствуют солнечному свету внешнего мира и любопытству случайного прохожего, у которого может вдруг появиться подозрение, что дом — такой с виду благопристойный — на самом деле вовсе не является уютным гнездом зажиточного семейства. Сейчас он взойдет по ступеням, нажмет кнопку звонка, по дому волнами разойдется приглушенный звук колоколов, и он узнает окончательный приговор своей жизни. Но нет, он просит даже не о долгом и безбедном будущем, а всего лишь о часе времени, о скоротечном свидании, об одном-единственном шансе увидеть Джудит Белый вблизи, услышать ее голос; быть может, чем более скромны его притязания, тем более обоснованной станет его надежда; самоуничижение умилостивит провидение, он ведь даже не обнимет ее, ему будет достаточно оказаться с ней рядом и получить достаточное количество минут, чтобы сказать то, что должен сказать, то, чего до этого момента никогда не говорил. Он нажал на кнопку звонка, однако никто не вышел. Эхо колокольного звона, представлявшегося мадам Матильде, должно быть, изысканным, стихло без отклика. И все же дом не был пустым — откуда-то долетали звуки радио. Он вновь вдавил кнопку, и на этот раз в узкой щелочке открывшейся двери — гораздо более узкой, чем обычно, — показалось недоверчивое лицо служанки. Если она ничего не скажет и просто проводит его до двери их обычной комнаты, это будет означать, что Джудит уже там и ждет. На служанке — черное платье, на голове — белая наколка и, согласно четким указаниям мадам Матильды, ни следа косметики на глазах и губах. Она закрывает за ним дверь и с той же слабой улыбкой на губах и молчаливой покорностью, как и всегда, жестом приглашает последовать за собой, хотя он не хуже ее знает дорогу в заветную комнату. Спрашивать о Джудит он не стал — любое сказанное слово способно спугнуть хрупкую надежду. Открыв дверь, служанка склонила голову и отошла в сторону. И пока он не осмеливался посмотреть внутрь комнаты, голос служанки свел к нулю вероятность того, что Джудит его ждет. «Если сеньор пожелает, я принесу напитки, пока не подошла сеньорита».