ше не говорила, хотя, если хорошенько подумать, теперь я припоминаю: одета она была вроде как для путешествия. — Старая сводня пожала ему руку, убирая в карман деньги, и сочувственно, почти по-матерински приблизив к нему накрашенное лицо, продолжила громким шепотом: — Позвольте кое-что вам сказать, строго между нами. Ежели сеньорита, как кажется, будет какое-то время отсутствовать, а вы пожелаете восполнить эту лакуну, так сказать, с соблюдением всех приличий и правил гигиены, так вы мне только шепните, и я тут же представлю вам чистенькую и пригожую девушку, расположенную стать подругой такого кабальеро, как вы. А двери этого дома, тут и говорить нечего, для вас всегда широко открыты». Оказавшись на улице, Игнасио Абель по-прежнему держал в руке письмо Джудит. Перед глазами все еще стояла улыбка, кривившая губы мадам Матильды и блеск в глубине ее маленьких умных глаз под накрашенными веками. И тут его пронзило интуитивное прозрение, почти уверенность и вместе с тем чувство унижения, объяснявшее замеченный им блеск сарказма во взгляде хозяйки дома свиданий. В памяти всплыло смутное воспоминание: вроде бы он слышал звонок во входную дверь, пока сидел в комнате и ждал, постепенно погружаясь во тьму, в некий транс, во что-то среднее между мечтанием и летаргическим сном. Звонила Джудит, это она вошла в дом, зная, что он ждет ее в той комнате; остановилась в вестибюле и устремила взгляд на дверь в конце коридора, за которой был он; там, в вестибюле, вручила она письмо мадам Матильде, сопроводив свое действие тихими словами, а потом ушла, будучи так близко к нему и тем не менее уже решившись затеряться на таком расстоянии, на котором — он сейчас это чувствует — ему никогда ее не найти, даже если он приедет в ее страну не для того, чтобы бежать из Испании, и не для того, чтобы построить библиотеку на берегу великой реки, рядом с которой сейчас тормозит поезд, а для того, чтобы продолжить ее искать.
26
Он вышел на улицу, и его внезапно охватило ощущение, что он не в том городе, куда вернулся этим воскресным вечером, всего пару часов назад. Если Джудит действительно была так недалеко от него менее часа назад, то у него еще есть шанс найти ее, не дать ей уехать. Стемнело, улицы, ведущие к площади Сибелес и бульвару Прадо, наполнены пешеходами и автомобилями, в освещенных квартирах распахнуты окна, на всеобщее обозрение выставлены спальни и столовые, откуда раздаются звуки радио, сливаясь в нестройный хор, на балконах мелькают силуэты. Подозрение перерастало в уверенность; ярость отвергнутого любовника плодородной почвой легла для разного рода домыслов: Джудит позвонила в дом мадам Матильды, точно зная, что он ее ждет; ей достало хладнокровия оставить для него письмо и уйти, хватило предусмотрительности говорить тихо, чуть ли не шепотом, заручиться к тому же сообщничеством почтенной сводни, дав той чаевые; в кармане просторного вдовьего балахона, куда старуха опустила купюры, которые он только что ей вручил, наверняка лежали банкноты, которые незадолго до того дала ей Джудит. Вокруг на улице Алькала бурлила толпа, напирая со всех сторон: хмурая, но и задиристая, она потрясала кулаками, транспарантами, знаменами алыми и красно-черными. Вдалеке, где-то в районе Гран-Виа, к небу взметнулось сияние, наливаясь драматичным багрянцем. Потянуло дымом, пеплом, плохо сгоревшим бензином, на простоволосые головы посыпались серые хлопья. Джудит запросто могла попросить таксиста, что привез ее к дому мадам Матильды, подождать ее у ограды: сказала, наверное, что дело у нее минутное; Игнасио Абелю вспоминалось, что он слышал звук работающего двигателя, и теперь он был вишне уверен, что слышал стук двери — та открылась и сразу закрылась; кроме того, когда он уходил, разве не оставался в холле едва заметный след одеколона Джудит? Он мучительно реконструировал недавнее прошлое, исходя из предположения, что оно совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, будто бы это построение как-то стирало невозможную для него реальность исчезновения Джудит. Таким я его вижу: без шляпы, с неуместным портфелем, он идет по тротуару улицы Алькала, быстро, почти бегом, не цепляясь взглядом за выставленную в витрине турагентства модель трансатлантического лайнера, которая неизменно притягивала к себе взгляды его детей; он очень спешит, как будто точно знает, куда направляется, словно торопится к месту назначенного ему свидания и боится туда опоздать, он перебирает в уме все те маршруты, которыми всего несколько минут назад должна была пройти Джудит, потому что вполне уже уверился в том, что она была так близко к нему, и что если набрать скорости и действовать умно, то ему точно удастся ее найти. Она, конечно же, уехала от мадам Матильды и теперь находится либо на Южном, либо на Северном вокзале или же, что тоже не исключено, уже вернулась на площадь Санта-Ана и теперь пакует там чемоданы, а такси, не глуша мотора, ждет ее у подъезда: балконные двери в домах на площади распахнуты настежь, квартиры светятся изнутри, в тавернах полно народу. Любая избранная возможность навсегда уничтожит остальные. Если бы в его распоряжении была машина, если бы удалось поймать такси, если бы на дорогах не творился такой бедлам, если бы тротуары не кишели людьми, на которых он то и дело натыкается, если б этот поток не выплескивался на проезжую часть… Если у тебя нет возможности сесть на трамвай или воспользоваться такси, дистанции в Мадриде заметно увеличиваются. Минут за двадцать — двадцать пять до Южного вокзала добраться ему под силу. Он рисовал уже в воображении металлический каркас и остекленные своды купола — огромного светящегося шара на площади. Привязанный к земле неустранимой медлительностью лешего передвижения, он видел себя как будто во сне: вот он врывается в здание вокзала, проходит вестибюль, устремляется навстречу Джудит в дорожном костюме, навстречу Джудит, которая заходит в вагон. И все же самым вероятным исходом станет то, что он ошибется: в спешке, напрасной и бесплодной, он так и будет бегать с вокзала на вокзал за Джудит, которая давно уже не в Мадриде. На террасу кафе «Лион» вынесли репродукторы, люди толпятся вокруг, залезают на металлические стулья и столики, чтобы лучше слышать невразумительные лозунги, которые произносит голос, звенящий металлом и брызжущий оптимизмом официальных сообщений. Правительство твердо уверено, что имеющихся ресурсов вполне достаточно, чтобы решительно сорвать дерзкие и преступные планы врагов испанского государства и рабочего класса. Хотел было заглянуть внутрь кафе в надежде застать там Негрина, однако неподвластное ему стремление двигаться вперед влекло его дальше. Разгоряченная публика кувшинами потребляла пиво, курила и поглощала горы моллюсков, а потные официанты не без труда пробирались между столиками, поднимая над головой подносы. Раскрасневшиеся лица и свет электрических ламп бесконечно множились зеркалами. Верные Республике части, не щадя ни своих сил, ни самой жизни, бьются, чтобы раз и навсегда раздавить мятежную гадину. Голос диктора вибрировал азартными нотками спортивного репортажа. Геройская колонна горняков выступила из Астурии на помощь столице и уже подходит к Мадриду. «Значит, все слухи, что они того и гляди взбунтуются, были не на пустом месте, значит, все правда», — подумал он холодно, почти с облегчением, словно странным образом оказался отделен от окружающей его реальности с голосами словно издалека и мельтешением потных тел, сквозь которые нужно протиснуться, если желаешь двигаться дальше. После официального сообщения зазвучали торжественные звуки «Гимна Риего», вслед за чем писклявый женский голос в сопровождении хлопков и звона гитар запел «Брось вишен индюку»{123}. Громкие, чуть ли не криком, новости о разгроме мятежников и о невероятных военных событиях смешивались с хриплыми голосами завсегдатаев, требующих еще по пиву и очередных порций креветок на гриле или жареных кальмаров. На посошок — полпорции королевских креветок. Предатель Кейпо де Льяно бежит, преследуемый вооруженными жителями Севильи, из рядов мятежников с республиканскими лозунгами дезертируют солдаты. Опять это жуткое испанское словоблудие, думал он, опять эти казарменные восклицания и трубные звуки приказов, идиотский парадный шаг в ритме пасодобля, намертво приставшая короста народного гулянья… Грузовики с вооруженными крестьянами медленной каруселью кружили вокруг фонтана на площади Сибелес в людском море, а потом тяжелой приливной волной поднимались по другому отрезку улицы Алькала — к Пуэрта-дель-Соль. За деревьями сада светятся огромные окна Военного министерства — ярко, словно там сегодня прием и бал. Перед коваными воротами стоит на страже танкетка, при ней — смехотворная пушечка. Несущие вахту солдатики козыряют каждому автомобилю, что въезжает или выезжает из ворот. Где-то то ли взрываются ракеты, то ли гремят выстрелы, а вдоль всей улицы, как пшеничное поле под ветром, волнуется толпа. Над крышами домов на Гран-Виа Игнасио Абель замечает объятый пламенем церковный купол. Красные искры фейерверком осыпаются на соседние крыши. Возле почтамта он сворачивает к бульвару Прадо — там фургон со штурмовиками, они бесстрастно озираются, бросая взгляды из-под лакированных козырьков. У кромки тротуара вихрем проносится автомобиль, из него раздается громкое «поберегись» и хохот каких-то юнцов, которые выставили из окон дула винтовок и пистолетов, а между ними парусом плещется на ветру красно-черное знамя. Каждая легковушка, каждый грузовик ощетинились знаменами, поднятыми вверх кулаками и винтовками, группы людей движутся как бы в едином потоке, но у каждой — своя, отличная от остальных траектория, в итоге идут будто несколько колонн, движение которых в немалой степени затруднено транспортными заторами и соревнованием самых разных источников звука. Над круговоротом площади Сибелес — разноголосье моторов и клаксонов, обрывки гимнов, негодующих и яростных криков. Все балконы Банка Испании освещены. Что-то должно произойти, и очень скоро, только никто не знает, что именно; но что-то уже и произошло — что-то непоправимое: желанное и страшное одновременно. Джудит Белый то ли навсегда исчезла, то ли может в любой момент мелькнуть в толпе, стоит свернуть за угол; энтузиазм и паника накатывают волнами в жаркой ночи, в лихорадке карнавала и катастрофы.