Но вот бульвар Прадо погружен в кромешную тьму и тишину; будто ты неожиданно оказался в другом городе совсем иной эпохи, где поднимаются к небу огромные сумрачные деревья, а за ними встают классицистические фасады с колоннами и гранитными карнизами, будто ты — в городе, невосприимчивом к трещинам и разломам далекого плебейского будущего. Игнасио Абель шагает по центральной дорожке, то и дело окидывая взглядом проезжую часть, надеясь, что подойдет трамвай или попадется такси. К вокзалу он бежит так быстро, что рубашка успела пропитаться потом. Однако Джудит с тем же успехом могла отправиться и на Северный вокзал, и если оно так, то шанс найти ее будет упущен. К тому же она могла уехать из города на машине. Внезапно сердце упало: ведь Джудит с равным успехом могла бы укрываться и в доме Филиппа ван Дорена — не лучше ли ему вернуться и пойти на Гран-Виа? Или побежать в пансион на площади Санта-Ана? Весь Мадрид картой лежит перед ним лабиринтом возможных маршрутов, списком различных пунктов отправления. По дорогам на Ла-Корунью и Бургос город покидали груженные чемоданами автомобили с опущенными шторками на окнах, автомобили тех, кто отправлялся на север, в аристократически долгий летний отпуск, и тех, кто заранее, на всякий случай, бежал из города и из страны, и очень многие — заранее зная о том, о чем все шептались и чего опасались, причем с достаточной степенью определенности: о том, что должно было случиться, о том, что в тот момент, очевидно, уже случилось, — о буре, которая раю рвет небо первой молнией, расколет его первым раскатом грома, однако никому не было дано предвидеть тот миг, когда обрушатся на землю потоки воды и начнется потоп. Никому не дано знать грядущее, никто не может предугадать размер катастрофы — даже те, кто всеми силами ее приближал. В данный момент Игнасио Абель приближается к вокзалу Аточа, влекомый инерцией своего собственного, ни на чем не основанного решения, — скорый поезд под парами, готовый отправиться в путь, гудки паровоза и клубы пара над ним, и Джудит Белый, высокая и прекрасная, на подножке вагона, в шляпке и дорожном костюме; и вот поезд трогается, и она соскакивает на перрон, чтобы пасть в его объятия — его кипящий мозг рвут на части самые разные импульсы и образы. Джудит бежит от него и из Мадрида этой ночью, изобилующей заревами пожаров и бушующими толпами; Адела с детьми, отрезанная от него, на даче, в окруженном сосняками доме на той стороне Сьерры, и она ждет новостей в маленьком поселке, где электричество отключается в одиннадцать вечера, куда не слишком надежно доходит радиосигнал, где единственный телефонный аппарат имеется на железнодорожной станции; а сам он, с прощальным письмом Джудит Белый в кармане брюк, с этим повлажневшим от пота листком, перебегает площадь Нептуна, уворачиваясь от мчащихся автомобилей, водители которых бешено жмут на клаксоны в том же ритме, в каком накатывает гул взволнованной потной толпы во всю ширь улицы Каррера-де-Сан-Херонимо перед зданием Конгресса депутатов, где ярко светятся распахнутые настежь окна, но высокие массивные двери заперты. Сначала он не понимает, что именно кричит эта толпа, что за слово в унисон повторяют глотки всех присутствующих, что за сила подчинила себе движения этой массы людей, направив эти мощные потоки, этот перехлестывающий через край паводок. В фонтане Нептуна бултыхаются несколько парией в попытках карабкаться по статуе и прикрепить красное знамя к трезубцу Нептуна, дальность раскалывалась на самые невероятные образы, неожиданно заурядные, создавая ощущение киноленты, в которой не хватает некоторых кадров: откуда взялось оружие, которое теперь в руках почти у каждого, и руки потрясают им с видом скорее торжествующим, чем воинственным? Откуда вынырнули роскошные автомобили, на боках которых краской намалеваны аббревиатуры рабочих профсоюзов, а за рулем — не степенные шоферы в форме и с фуражкой, а юнцы в расстегнутых рубахах или пролетарских комбинезонах с сигареткой в зубах, что жмут на педаль газа с громкими криками, будто ударяя по бокам лошадки, пуская ее в галоп?{124} Но стоит спуститься по бульвару Прадо, и снова воцаряются мрак и тишина: свет фонарей с трудом выцарапывает громаду музея, его колоннаду. Когда-то он гулял здесь с Джудит, ходил по дорожкам с подстриженным кубом миртом по бокам, с зелеными газонами, под сводами гигантских кедров; та давняя экскурсия в утонувший сейчас во мгле Ботанический сад, откуда, из-за закрытой ограды, доносятся сейчас ароматы плодородной земли и бурной растительности. В зелени бульвара угадывается мельтешение каких-то теней, краснеют огоньки сигарет. Уличные проститутки и их небогатые клиенты присматривают подходящие уголки для ночного блуда. На дальнем конце пыльной площадки, там, где еще вертятся пустые карусели покинутой всеми ярмарки, виднеется широкий овал вокзального купола. Бумажные фонарики, трехцветные флажки, варварски расписанные вызывающе яркими красками киоски, домики-тиры с девушками-зазывалами, которые печально смотрят в пустоту или водят помадой по надутым губкам, раструбы громкоговорителей, откуда при полном отсутствии слушателей по-прежнему звучат пасодобли корриды и обычный репертуар шарманки. Афиша обещает удивительные зрелища: сиамских близнецов, сросшихся головами, и женщину-черепаху, у которой имеются ладони и стопы, но нет рук и ног. Под навесом киоска с напитками хмуро курят мужчины, сгрудившись возле радиоприемника, откуда льются звуки военных маршей и танцевальной музыки. Вокзальный фасад из стекла и металла ярким маяком сверкает на границе ночи, за которой только пустыри и дальние окраины Мадрида, еле заметные огоньки на недалеком сельском горизонте. Дома с освещенными окнами кажутся черными картонками на темно-синем фоне июльской ночи.
По улице Аточа едет горящий трамвай, за ним — шлейф черного дыма, над вагоном пляшет грива из языков пламени, над проводами сыплются снопы синих искр. Другой пожар рвется в небо над крышами — столб дыма, подсвеченный изнутри пламенем, с жадностью пожирающим кровлю церкви. Если Джудит едет на поезде, остановить ее он уже не сможет: часы на башне вокзала показывают десять часов и десять минут. Но ведь может оказаться, что поезда этим вечером не отправляются, а если и отправляются, то с немалым опозданием, подчиняясь ритму судорожных конвульсий города. Не сесть ли ему самому в поезд и не вернуться ли в тот городок в горах, где ждут Адела и дети, отрезанные от мира в доме, где электрический свет вскоре погаснет и останутся лишь свечи и керосиновые лампы? Слишком много желаний, слишком много обязательств и неотложных дел, мысли не согласованы с действиями, и сознание разлетается осколками разбитого зеркала, пока он идет по вестибюлю и перронам на этом вокзале, на первый взгляд никак не затронутом уличными волнениями и беспорядками, откуда ночные экспрессы отправляются с той же невозмутимостью, с какой бегают по кругу карусельные лошадки и машинки на ближайшей ярмарке. Хорошо одетые люди смотрят из окошек темно-синих вагонов компании Wagon-Lits, носильщики в форменной одежде толкают тележки с горами багажа, чемоданов с металлическими уголками, обклеенных названиями всевозможных заграничных отелей. К летнему отпускному сезону Северная железнодорожная компания, как и каждый год, заготовила целую линейку самых разных, на любой кошелек, проездных билетов, в том числе туда и обратно. Лучшие семейства Мадрида садятся в ночной экспресс с пунктом назначения Лиссабон. Он высматривает ее в толпе: обводит взглядом все лица, одно за другим, — тех, кто смотрит из окон, тех, кто идет по проходу в вагоне, тех, кто сидит в вагоне-ресторане; далеко впереди, со спины, он вдруг замечает фигурку, которая на миг кажется ему силуэтом Джудит, но нет, это незнакомка, ничуть на нее не похожая. «Она все еще здесь, не уехала: у нее не было времени, ей не хватило решимости, или билеты на поезд оказались раскуплены, так что если я вернусь домой, то найду от нее там еще одну записку, или зазвонит телефон, и это будет она: разумеется, она решится звонить мне домой, потому что знает, что я в квартире один». Трое в гражданском, с винтовками в руках решительно направляются прямо к нему. Лязгает затвор, холодное дуло вонзается в грудь. Голову одного из этой троицы украшает низко надвинутая на лоб военная фуражка. У того, кто держит его под прицелом, в углу рта дымится сигаретка, отчего он щурится. У третьего под расстегнутым пиджаком, на поясе — кобура с пистолетом.
— Стой! Документы!
Сначала Игнасио Абель не понял, кто эти люди — с оружием, но без формы — и с какой стати они так беззастенчиво требуют документы. По чистой случайности удостоверение личности у него с собой, в портфеле: удостоверение и членский билет ВСТ{125}.
— Господин, а туда же, с профсоюзным билетом! — Они так и сяк вертели членский билет в свете фонаря, сомневаясь в его подлинности; тот, кто держал его под прицелом, ствола не опускал. Винтовка с такого близкого расстояния казалась чем-то огромным, грубым, тяжеленным — бревно с железяками. В руках этого молодого и очень нервного парня, явно не привыкшего управляться с этой штуковиной, она запросто может случайно выстрелить, и пуля вмиг разорвет ему в клочья грудь или голову. И умрет он прямо здесь и сейчас, внезапно, без всяких предупреждений, этой летней ночью, в шаге от хорошо одетых пассажиров, которые нетерпеливо поглядывают на часы, ожидая отправления поезда на Лиссабон, умрет вследствие происшествия, никак не связанного с событиями его жизни, на перроне Южного вокзала. Где-то рядом послышались крики и выстрелы: пули, ударив в металлические балки, зазвенели, сверху просыпался дождь мелких осколков стекла. Трое мужчин мгновенно теряют всякий интерес к Игнасио Абелю и, откликаясь на чей-то призыв, устремляются прочь с выразительными движениями киногероев: пригнувшись, с оружием в руках, они поворачиваются то в одну, то в другую сторону.
Он покинул вокзал,