отирая пот с лица носовым платком. Стоянка такси оказалась пустой. Ноги дрожали, сердце бешено колотилось, однако непроизвольная реакция тела на физическую опасность не в полной мере находила отклик в мозгу. Возможно, прямо сейчас в пустом и темном его доме звонит телефон, и номер его набрал не кто иной, как Джудит, ведь ответить там теперь, когда вся семья в Сьерре, сможет только он; возможно, она уже раскаивается, возможно, она испугана и ей требуется укрытие. Слишком много раз не хватало мне сил сделать то, что я должна была сделать — уйти от тебя. В лихорадочной спешке он будет открывать дверь, услышав звонок телефона с лестничной площадки, а когда, задыхаясь, снимет наконец трубку, то услышит в ней голос Аделы: жена звонит из станционного буфета в Сьерре, крайне встревоженная тем, что от него нет известий. Горящий трамвай перевернулся в конце улицы Аточа и все еще горит в непосредственной близости от ярмарочных каруселей и киосков, а вокруг него уже собралась стайка мальчишек, и те швыряют в огонь все, что под руку попадется, радостно прыгая и приплясывая вокруг объятого пламенем трамвая, словно вокруг костра в ночь Сан-Хуана{126}. Над палаткой — парусиновый плакат с электрическими лампочками по краю, огромные алые буквы рекламируют выступление Женщины-паука и Мужчины-каймана. Перед его глазами так и стоит картинка: Джудит звонит, но никто не отвечает, она еще и еще раз набирает номер, к ее серьезному лицу прижата черная трубка, а в темном коридоре, куда невнятным гулом доносится шум города, разрывается телефон, который некому услышать. Он видел то, чего не было, и вместе с тем взгляд его не мог сфокусироваться на расплывающихся, призрачных, словно маски, лицах, освещенных пламенем горящего трамвая на тротуаре площади Аточа, на лицах за стеклами баров, в темной глубине наполненных пьянчугами рюмочных, на тротуарах, где громко спорят мадридцы, перекрикивая гвалт автомобильных клаксонов и радиоприемников. Как некое озарение, как явленную ему истину, он видел, что Джудит звонит вовсе не из своего пансиона на площади Санта-Ана и не из телефонной кабины в дальнем углу какого-нибудь кафе, а из квартиры ван Дорена, встав у высоких окон, парящих над горизонтом мадридских крыш и пожаров. Она там, она, без сомнения, там. Перед глазами стоит сцена: ван Дорен занят приготовлениями к отъезду, он отправляется в путешествие, и она, конечно же, решила к нему присоединиться: роскошные чемоданы и дорожные сумки сгрудились в центре гостиной, слуги заканчивают последние приготовления, последние штрихи, и Джудит вдруг решает позвонить ему, попросить его поехать с ними — из любви и страха, что с ним что-нибудь случится. Мне будет так больно, как будто отрывают часть меня but this is the only decent sensible thing forme to do[41]. Слова, набросанные столь стремительно, почти не читаются. Возможно, торопилась она вовсе не потому, что ей нужно было срочно отправиться в путь, а лишь по той причине, что хотелось как можно скорее покончить с этим делом, с этим мучением. Мотоциклы штурмовой гвардии, громко рыча, движутся по улице Аточа, сопровождая пожарную машину, на которой непрестанно бьет колокол и включены сигнальные огни. Чем дольше шел Игнасио Абель, тем ему труднее становилось дышать из-за все более густого дыма и смрадной смеси бензина» горящего дерева. Вокруг носились стайки мальчишек, ныряя между ног взрослых с каким-то праздничным возбуждением, словно в вечер народного гулянья, когда до поздней ночи можно носиться по улицам. Поднимаясь по улице Аточа, он наискосок пройдет через самое сердце Мадрида и выйдет к Гран-Виа, к башне Дворца прессы, туда, где он во второй раз встретил Джудит и окончательно в нее влюбился. Но двигаться вперед становится затруднительно: толпа на тротуаре притиснула его к стене дома, когда пожарная машина свернула на улицу поуже и встала: то ли потому, что там было слишком много народу, то ли вследствие того, что толпа преградила ей путь намеренно. На балконе толстяк в майке и пижамных брюках, опершись о перила, курил сигарету, обмахиваясь, как веером, сложенной газетой. Женские крики сливались с рыком пожарной машины и напрасным трезвоном ее колокола. Парень то ли с деревянным ружьем, то ли с черенком от швабры вскочил на подножку пожарного грузовика и вдарил своим оружием по стеклам — посыпался дождь осколков. Пожарная машина, как в спазме, дернулась вперед, парень повалился на мостовую. Рык моторов и звон колокола заглушают голоса: Игнасио Абель видит только разверстые рты в свете близкого зарева пылающей церкви. Если он не вывернется, то скоро задохнется, расплющенный чужими телами, зажатыми между стеной и пожарной машиной. Он сглатывает слюну со вкусом бензина и пепла, ощущая кожей жаркое дыхание пламени. Но двигаться можно только в сторону пожара. Если б мне этой ночью умереть, никогда бы тебя не видеть. Он уже обогнал пожарную машину, застрявшую среди толпы, где штурмовики, спешившись с мотоциклов, размахивают руками, отчаянно свистя в свистки и выкрикивая распоряжения, на которые никто не обращает ни малейшего внимания. В густом дыму, от которого кружится голова, он не сразу сообразил, где находится; однако в силу какого-то скачка во времени он вдруг оказался в картинке из детства: в этой самой церкви, объятой языками пламени, когда то он принял первое причастие, я ее сумрачном нефе при трепетном свете свечей стоял гроб отца. В соседнем здании — школа, где он учился: те печальные годы вытягиваются в его памяти перспективой длинных коридоров, по которым он столько раз ходил, направляясь в классы, церковь или во двор, ощущая на плечах тяжкий груз статуса первого ученика и вдовьего сына. В окнах мансард и балконов, глядящих на площадь, рдеют отблески огня, придавая растерянным лицам гипнотическое и зачарованное выражение. Языки пламени карабкаются по куполу. Расплавленный свинец стекает на соседние крыши ручьями, похожими на потоки лавы. В углу площади лежит женщина в ночной сорочке, закрыв окровавленными руками лицо. Из пожарной машины начинает бить струя воды и, коснувшись фасада церкви, превращается в пар. «Ее с колокольни сбросили, — произнес кто-то рядом с раненой женщиной, которая теперь опирается о стену, отирая кровь подолом. — Убить их всех мало». С балкона по колокольне палят несколько вооруженных людей, колокола отзываются яростным звоном. На верхнем этаже церковной школы со звоном вылетают стекла, наружу вырывается пламя. Горят не только пыльные барочные алтари, раскрашенные статуи святых и исповедальни со зловещими решетчатыми перегородками, возле которых Игнасио Абель когда-то очень давно так часто преклонял колени: сгорит и библиотека, и парты в классах, и длинные столы в лаборатории, и карты мира на клеенчатой основе, разлетятся на мелкие осколки стеклянные сосуды и пробирки (однажды зимним солнечным утром они с Джудит оказались на этой площади: тогда он показывал ей эти окна, из одного из которых мальчишкой когда-то смотрел на улицу; секунду они постояли молча, и вдруг послышался гул ребячьих голосов — началась перемена; гул слышался издалека, будто из глубины времен). Огонь непременно займется в деревянных балках перекрытий, в дранке на стенах зданий, так тесно прижатых друг к другу в этом квартале, что достаточно будет одной-единственной горящей щепки или порыва ветра. А люди обступили пожарную машину, не давая ей подъехать к церкви, палками и камнями били стекла в кабине и карабкались на прицеп, чтобы перерезать ножами шланги. На крыше кабины какой то малец печатал строевой шаг со шваброй на плече, его голова утонула в каске пожарного. Возле перевернутых мотоциклов размахивал и дубинками и пистолетами штурмовики — тщетно, хоть они и были на голову выше и намного крепче тех, кто их атаковал, кто прыгал вокруг, пытаясь обезоружить.
Однако в памяти смешаны и места, и отрезки времени, и лица той ночи — отдельные кадры киноленты в фантастическом городе, по которому, словно в закоулках какого-то сна, он перемещается в поисках Джудит. Чередуются зарева пожаров и пустые, словно черные туннели, улицы; сирены и выстрелы, звон колокольчика автомобилей службы спасения; динамики радиоприемников у дверей кафетериев, из них — срочные выпуски новостей: победные правительственные сообщения или, по кругу, бесконечно: «Брось вишен индюку» и легкая, в стиле фламенко, оркестровка «Моей кобылы»{127}: «Скачет моя кобыла быстрее ветра через Пуэрто да на Херес». Всем членам рабочих профсоюзов следует незамедлительно явиться к местам расположения соответствующих организаций. Он бы тоже поскакал, как кобыла, если б только мог. Он старается идти энергичнее, опасаясь двигаться слишком быстро, — не хватало еще возбудить подозрение: человек, одетый как он, никак не может проживать в этих кварталах, а уж тем более бегать с черным портфелем по улицам в столь позднее время. Прикрыв нос и рот носовым платком, он выбрался с площади, где пылала церковь; угорев, теперь он плутает в некогда хорошо знакомых переулках, припомнить которые ему никак не удается. В сновидениях, очень похожих на эту реальную ночь, он будет бесконечно бродить в поисках Джудит Белый по городским лабиринтам, знакомым и вместе с тем фантасмагорическим. По улице, вдруг совершенно безлюдной, навстречу ему движется слепец с собакой поводырем, постукивав по фасадам домов палочкой — хотя нет, не палочкой, скрипичным смычком. То там, то здесь рассыпаются выстрелы, и пес колесом выгибает спину и поскуливает от страха, натягивая веревку, завязанную мертвой петлей на его шее. С площади Хасинто Бенавенте над крышами виден уже подсвеченный циферблат на башне «Телефоники». По улице Карретас рысью проскакал эскадрон жандармов, обозначив звоном подков по булыжной мостовой неожиданный отрезок тишины и безлюдья, а чуть дальше уже стеной встает гомон — понятное дело, на Пуэрта-дель-Соль. Разбитая витрина магазина религиозной литературы и предметов культа. Книги, образа, гипсовые статуэтки рассыпаны по мостовой, их с траурным видом собирают двое — мужчина и женщина, и оба испуганно оборачиваются, заслышав чьи-то шаги. Тротуары улицы Карретас наполняются людьми, идущими к Пуэрта-дель-Соль, — это те, кому только что удалось добраться до столицы из тех жарких областей, где куда больше бедности: тротуары заполнены жителями дальних предместий, обитателями хижин и пещер возле мусорных пустырей и зловонных рек, глубочайших клоак самой примитивной нищеты; теперь многолюдными племенными группами они стекаются к центру города, никогда прежде их не принимавшему, идут в грязных беретах на немытых головах, с беззубыми ртами, косящими глазами, идут босыми или в обмотках — сырой человеческий материал, предшествующий какой бы то ни было политике, так ослепленные огнями города и заревом пожаров люди, будто их перенесло из самого сердца Африки. Железные засовы на облюбованных бандерильеро