адывать коллекцию пластинок в специальный, изготовленный по мерке, футляр. Парень в рабочем комбинезоне разбирает на части сложной конструкции торшер из блестящих хромированных трубок и округлого плафона молочно-белого стекла. Все окна распахнуты настежь, но уличный шум долетает сюда глухим далеким прибоем. В дверях какой угодно комнаты этой квартиры в любую секунду может появиться Джудит. Внезапно в одном из высоких, во весь рост, зеркал Игнасио Абель видит свое отражение, но не узнает себя: потное лицо, съехавший на сторону галстук, прижатый к груди портфель. В дальнем углу гостиной, стоя у окна, откуда рукой подать до заостренной, как нос корабля, башни «Капитолия», обведенной сверкающей рекламой «Парамаунт пикчерс», Филипп ван Дорен что-то разглядывает в бинокль и быстро говорит что-то по-английски в телефонную трубку. На нем рубашка с короткими рукавами и светлые брюки, на ногах — белые спортивные туфли, бритая голова поблескивает в свете потолочных светильников. В оконном стекле он уже успел заметить отражение Игнасио Абеля и с улыбкой оборачивается к нему, как только кладет телефонную трубку. Рука его по-прежнему сжимает бинокль. Он благоухает мылом и одеколоном, недавно принятым душем. Где Джудит, он не знает, а если и знает, то наверняка будет молчать в силу данного ей обещания. С лица Игнасио Абеля он считывает разочарование, немедленно усиленное усталостью; почти незнакомое лицо, с которым за миг до того и сам Игнасио Абель встретился в зеркале впервые. Испанский язык его собеседника и последние месяцы сделался точнее и гибче.
— Профессор Абель, вы как раз вовремя! Поедемте со мной Через полчаса я отправляюсь во Францию. Сожалею, но придется сделать крюк — выезжать из Мадрида дорогой на Вален сию, поскольку в текущих обстоятельствах нет уверенности, что у нас получится проехать прямиком на север. С той стороны подступают мятежники. Осталось ли у правительства достаточно лояльных ему войск, чтобы перекрыть дорогу на Гвадарамму, — вот в чем вопрос. Вы из Сьерры сегодня, как и всегда по воскресеньям? Поезда еще ходят?
Не дождавшись ответа, он поворачивается к окну, жестом приглашая Игнасио Абеля встать рядом с собой. В вопросе о Сьерре слышится намек на возможные откровения Джудит, в том числе и относительно двойной жизни неверного мужа, в которой сам он для нее — уже не сообщник в совместном преступлении, коль скоро тому она положила конец. Суетное желание продемонстрировать или хотя бы слегка намекнуть, что он в курсе чужих дел, не раскрывая при этом источника своих познаний, доставляет ван Дорену поистине чувственное удовлетворение. Он опять смотрит в бинокль и показывает рукой на далекий, почти совсем темный конец Гран-Виа, по которому мелькают молнии автомобильных фар. Вдалеке, за смазанным, плохо освещенным прямоугольником площади Испании, мощным мрачным блоком с гвоздиками горящих окон высится Куартель-де-ла-Монтанья. Ван Дорен протягивает бинокль Игнасио Абелю. Очень далеко, на расстоянии, о котором позволяют судить микроскопические размеры увиденного, по углам, под фонарями, видны вооруженные люди, своей неподвижностью напоминающие оловянных солдатиков.
— И еще вопрос: почему мятежные военные не выступили из Куартель-де-ла-Монтаньи, когда еще можно было взять город? Теперь уже слишком поздно. Видите орудие на углу — там, справа? Наверняка для того, чтобы никто не выходил. А когда рассветет, тут уж и прицелиться можно. Перебить всех, как форелей в бочке. Впрочем, наша дорогая Джудит, несомненно, подобрала бы к этому случаю куда более подходящее испанское выражение.
От прозвучавшего имени Джудит сердце в груди Игнасио Абеля перевернулось. К ван Дорену его привела надежда ее найти, но он даже не решается о ней спросить.
— Вы так говорите, будто сожалеете, что мятеж провалился.
— А что побуждает вас сделать вывод, что он провалился? Неужто вы полагаете, что эта народная милиция со старыми ружьями способна разгромить армию? Как видите, они принялись делать революцию. Удивительно только, что эти люди настолько усердствуют в своем стремлении спалить все мадридские церкви, что с точки зрения архитектуры весьма и весьма прискорбно. Победа останется за военными, однако они слишком неповоротливы, так что на все про все времени у них уйдет предостаточно. Но вот таким людям, как вы и я, в подобные времена здесь совершенно не место. Я, по крайней мере, могу рассчитывать на свое посольство. А вы, профессор Абель, что собираетесь делать вы? Есть ли у вас возможность вернуться в Сьерру, к семье? А еще лучше — поедемте со мной, от греха подальше, пока все не утрясется. Вы же знаете, что вам сейчас далеко не безопасно оставаться в Мадриде. Достаточно было видеть, с каким лицом вы сюда вошли, чтобы понять, что вы прекрасно об этом знаете. В Биаррице же мы прекрасно сможем уладить все формальности с посольством и Бертон-колледжем и подготовим документы для путешествия в Америку. От вас требуется только сообщить, кто с вами поедет.
Телефонный звонок громким эхом разносится по пустой гостиной, откуда рабочие в комбинезонах только что вынесли свернутые шкуры быка и зебры, лежавшие на полу. За окнами на крышах пляшут отсветы пожаров. Горничная приближается к ван Дорену с телефоном в руках, и тот отходит от Игнасио Абеля с прижатой к уху трубкой, наклонив голову и время от времени произнося что-то односложное по-английски. Наверняка звонит Джудит, что от него, конечно же, скрывают; наверняка он ей скажет, чтобы она не поднималась сюда, а подождала его где-нибудь в другом месте. Ван Дорен положил трубку и взглянул на часы, машинально повторив свой любимый жест — подтянул рукава, словно засучивает их, берясь за работу.
— Здесь будет такое, что никому и не снилось, профессор. Пока что черед тех, кто в Мадриде хозяин, но потом-то придут другие, и я имею в виду вовсе не этих старых вояк, кто не осмелился и носа из казарм высунуть и теперь сидит там и ждет, пока их всех не перестреляют. Нет, я имею в виду армию из Африки, профессор Абель. Ни вы, ни я, если к тому времени будем еще живы, не захотели бы увидеть, что станет с Мадридом. Они войдут сюда, как итальянские легионеры в Абиссинию. И жалости у них будет еще меньше, чем у тех же легионеров, с тем, однако, немаловажным различием, что убивать они и вправду умеют. Умеют и любят.
— Африканская армия не сможет покинуть пределы Марокко. Военный флот не поддержал мятежников. На чем же они преодолеют пролив?
Стоя посреди пустой гостиной, Филипп ван Дорен взирает на Игнасио Абеля с сочувствием, сострадая его неискоренимой наивности и неспособности добывать действительно важную информацию — ту, что сам он, по-видимому, получает из источников, раскрывать которые не расположен. Единственным пятном в белом пустом пространстве остается телефонный аппарат на полу. Закрыв окна, слуга опускает жалюзи, а потом подходит к ван Дорену и начинает что-то шептать тому на ухо, искоса поглядывая на Игнасио Абеля.
— В последний раз предлагаю, профессор: поедемте со мной. Какой смысл вам здесь оставаться? В Мадриде у вас никого уже нет.
27
В памяти от тех дней осталось ощущение висящей на ниточке реальности и безуспешных действий; Мадрид напоминал стеклянный шар, наполненный взвесью громко провозглашенных или напечатанных слов, музыки и сухих автоматных очередей; шар был мутноват и не позволял видеть того, что оставалось снаружи и вдруг сделалось недоступным — существующей исключительно в воображении страны с городами, что были захвачены мятежниками, а через минуту — вновь отбитыми частями, сохранившими верность правительству, а спустя какое-то время были потеряны снова, но обязательно в очередной раз оказывались на грани падения под натиском наших милиционеров, неизменно героических; у него самого тоже день за днем под воздействием разнообразных ударов откалывались куски жизни, и большая ее часть уже исчезла: Адела и дети остались в Сьерре, Джудит пропала, строительство Университетского городка было остановлено, кабинеты конторы опустели, и по ним разгуливал ветер, влетая в разбитые взрывами и выстрелами окна, запорашивая пылью письменные столы и скидывая на пол никому не нужные планы и документы. Кордова перешла в руки народной милиции. Севилья в ближайшем будущем перейдет под наш контроль. Подавив мятеж в Барселоне, верные Республике колонны приближаются к Сарагосе. Письма он писал, но никому не отсылал: либо не знал, по какому адресу отправить, либо оказывалось, что это попросту невозможно. Верные правительству части берут в окружение Кордову, окопавшиеся в городе мятежники вот-вот сложат оружие. Он включал радио и тут же выключал, не выловив ни крохи сколько-нибудь надежной информации в волнующемся море слов, прерываемом рекламными объявлениями и военными маршами, это же море внезапно выплеснулось и в газеты. Республиканское правительство сообщает, что контролирует весь полуостров за исключением столиц ряда провинций, где мятежники пока что оказывают сопротивление, и со всей ответственностью заявляет, что мятеж, изначально не имевший никаких шансов на успех, разгромлен. В лавке табачных изделий и почтовых принадлежностей, где он привык покупать писчую бумагу и марки, витрина разбита, а товар разграблен; в другой такой же лавке, в нескольких кварталах от дома, продавец — лысый, весь какой-то елейный, будто прячущийся в темном углу за прилавком, — взялся его обслужить как ни в чем не бывало, хотя и не преминул заметить, что поставка марок приостановлена и что если верны сообщения о том, что Канарские острова снова под контролем правительства, то не очень понятно, почему оттуда не поступает табак. По заявлению правительства повстанческое движение в Каталонии подавлено, не успев начаться. Топография обычных ежедневных действий частью исчезла, частью сохранилась, сделавшись фантастической, подобно географии страны: целые регионы вдруг оказались недоступны, как будто ушли на морское дно, а границы — так подвижны, что абсолютно никто не знал, где они проходят. На головы предателей — предводителей изначально обреченной на провал авантюры — в скором времени обрушится неумолимый меч народного правосудия. На углу улицы Алькала загорелась маленькая церковь, перед которой обычно играл слепой скрипач, его пес с другой стороны улицы лает на поджигателей — они подносят к пылающим дверям церковные скамейки и подколенники. Время от времени кажется, что начавшийся в прошлое воскресенье драматический период близится к завершению. Он набирает на диске телефона номер, слышатся бесконечно долгие гудки соединения, но ответа нет; через какое-то время он вновь подносит к уху трубку — теперь нет и гудков. Радио Севильи распространяет воззвания мятежников — насквозь лживые, проникнутые отчаянием, призванные несколько поднять упавший дух тех, кто с оружием в руках выступил против народа и его законного правительства. Он брался за письма, но в такую жару после первых же строчек авторучка выскальзывала из пальцев, и он бросал это занятие; некоторые письма дописывались до конца, но мысленно, так и не воплотившись в строчки на бумаге.